В плохих парней не влюбляются - Даша Коэн

— Каха…

— Все, Марат, давай! Не могу говорить, меня кроет. Сейчас поменяю билеты на утренний рейс.

— А награждение?

— Да, в жопу это награждение! — вконец вышел я из себя.

— Понял.

— Отбой…

И отключился. Тут же попробовал набрать Крапиву — и облом. Абонент не абонент.

А-а-а!!!

Каков итог? Ну, мне все-таки пришлось покинуть номер. Потом искать спортзал, который, на мое счастье, здесь же, в отеле, работал круглосуточно. А там уж я принялся неистово колошматить грушу до тех пор, пока кожа на костяшках не сбилась до мяса.

Да, я псих.

Ну и что?

Короче, загонял себя до талого. Но все равно уснуть не смог. Дергался до самого утра, а потом отправил тренеру сообщение с извинениями, что кинул команду, и погнал в аэропорт. А там все рейсы битком, словно бы весь Екатеринбург вдруг в одночасье решил в столицу перебраться. Матерился как сапожник. Снова воспламенился от ярости до состояния факела. И успокоился только тогда, когда получил на руки свой вожделенный билет.

Спустя два с половиной часа был в Москве.

Хотел сразу ехать к Маре, а там уж стучать в ее запертые двери, пока она мне не откроет. Но маршрут был резко перестроен — позвонил отец. Поинтересовался, как прошел турнир, потом уточнил, когда я возвращаюсь домой. А следом поведал, что у нас сегодня будут гости.

И не абы какие, а почетные.

Гребаные Толмачевы в полном составе. Мама, папа и лапочка-дочка.

— Они приедут к нам, к обеду. Погода сегодня просто шикарная. Солнечно, ветра нет. Можно шашлыков пожарить, на улице посидеть, обсудить наши дела, перспективы, планы. А вечером в баньку сходим, да?

— Супер! — елейно пропел я, стискивая трубку мобильника так сильно, что она едва ли не раскрошилась в пыль под моими пальцами.

Ну, блин! Как я мог упустить такой шанс? Никак!

— Тебя ко скольки ждать, сын? Мама сказала, что ты только после шести прилетаешь. Не поздно?

— А я уже в Москве, пап. Забил на награждение. Поменял билеты.

— Да ладно?

— Ага…

— Ну, все. Тогда ждем. Молодец, Каха!

— Через час с небольшим буду.

И все так хорошо начиналось. Я ехал домой и гонял в голове то, как все будет. Как я скажу то, что давно должен был сказать. Как сделаю то, что давно должен был сделать. Как поставлю жирную точку во всей этой матримониальной эпопее, которая никуда мне не упиралась.

И гори оно все синим пламенем!

Ибо я не табуретка, чтобы меня двигали туда-сюда-обратно просто потому, что это кому-то вдруг приспичило. Хватит!

И вот дом. Милый дом! Расцеловал маму. Обнял отца. И поднялся к себе в комнату, где скинул на пол дорожную сумку. Затем последний контрольный раз попробовал дозвониться до Мары, но, получив все тот же отрицательный результат, чертыхнулся, откинул на кровать телефон и потопал в душ.

Там основательно, долго и упорно смывал с себя злобу и фонтанирующее напряжение. Немного вернул душевное равновесие. Вытерся. Побрился. Потопал в гардеробную, где напялил на себя первое попавшееся шмотье. Затем передумал, понимая, что мне же сразу после "концерта" нужно будет ехать к Крапивиной. Ну и как бы неплохо было бы соответствовать.

Короче, пришлось облачаться во что-то более удобоваримое, чем просто первая попавшаяся футболка и джинсы. И только потом я вышел из комнаты, слыша где-то внизу дома голоса уже прибывших гостей.

Почти спустился с лестницы и уж было завернул в сторону заднего двора, но тормознул. Скривился.

— Телефон забыл, — буркнул себе под нос.

Поднялся в комнату и недоуменно оглядел кровать, на которую совершенно точно кинул свой мобильный. И которого теперь там не было…

— Какого хрена?

Каха

Дальше все происходило очень быстро, но в то же время пугающе медленно.

Я оглядел подушку, покрывало и даже прикроватную тумбочку, резонно полагая, что, возможно, просто запамятовал между делом, а потому кинул трубку и забыл. Но везде было пусто. А я все-таки был не каким-нибудь долбанным маразматиком с прогрессирующим склерозом.

Я крепко выматерился и на пятой космической припустил снова вниз. Туда, где на крытой террасе, за круглым столом сидели мои родители и Толмачевы. Мама разливала чай, отец распекался про какой-то курьезный случай, что приключился с ним сегодня на заправке. Гости смеялись.

Вот только не в полном составе.

— Лола где? — отчеканил я, не особо утруждая себя милыми приветствиями.

— Каха, — округлила глаза мать, окидывая чету Толмачевых извиняющейся улыбкой, — поздоровайся с Натальей Степановной и Сергеем Владимировичем. Не позорь нас с отцом!

— Я вопрос задал, — жестко рубанул я.

— Все нормально, Лиля, — тепло похлопала ее по руке мать Лолы, а затем нашла для меня поистине смехотворное объяснение, — разве не видишь, у детей любовь. Им не до любезностей.

Я спорить не стал. Смысл?

— Минут двадцать назад дочка поднялась к тебе, — наконец-то ответил Толмачев, а затем с заговорщическим прищуром добавил. — Мы подумали, что вы вместе время проводите, молодежь. Разве нет?

Все!

Меня взорвало!

Позвоночник прошила колючая электрическая судорога какого-то, капец как, нехорошего предчувствия. Мотор за ребрами взрыл пожарной сиреной. А мозг в моменте будто бы взбили блендером в кровавый гоголь-моголь.

Я резко крутанулся на месте и бегом кинулся обратно, игнорируя обеспокоенные вопросы, летящие от предков мне в спину. А уже будучи на втором этаже, я начал планомерно открывать комнату за комнатой, пока не добрался до последней, что оказалась запертой.

Твою мать!

Я тут же саданул в нее кулаком с такой силой, что петли жалобно скрипнули. А затем и рявкнул во все горло:

— Дверь открыла! Быстро!

И тишина…

А у меня последний живой нерв истошно застонал и порвался. И я уже было повернулся боком, чтобы банально выставить к чертовой матери гребаное препятствие между мной и моим телефоном, как вдруг замок щелкнул.

А дальше передо мной предстала Лола. Вся аки ангел небесный — белое платье, коса до пояса. Но на лице маска абсолютной стервы — равнодушный взгляд и саркастическая улыбка. Когда-то я считал эту девушку милой, заводной и интересной. Она не кудахтала бесконечно про всякую девчачью дребедень, типа сумочек или косметики. Умела слушать и была удобной во всех смыслах. Когда нужно — давала все, что я хотел. Когда была без надобности — молчала и не отсвечивала.

Но сейчас…

Я смотрел на нее и ровным счетом ничего, кроме гадливости и раздражения не чувствовал. Так бывает, когда человек опускается на самое