В плохих парней не влюбляются - Даша Коэн

— Телефон, — протянул я руку.

Знаете, я думал, что Толмачева включит режим "дуры" и начнет недоуменно хлопать своими длинными ресничками. Возможно, что даже разразиться слезами, корча оскорбленный вид из-за того, что я посмел обвинить ее в немыслимых вещах.

Но нет. Решила удивить.

Она безразлично пожала плечами, а затем достала из кармана мой мобильный и молча вложила его в мою ладонь. Попыталась было протиснуться мимо меня, но я тут же перегородил ей дорогу, а после и вовсе слегка толкнул в грудь, давая понять, что мы здесь еще задержимся для беседы. А сам я уже попутно разблокировал свой телефон и начал пролистывать в нем все подряд.

Первым делом переписки.

Чисто…

Дальше полез в галерею.

Тоже все вроде бы без изменений…

— Что ты сделала? — задал я вопрос тихим, ровным голосом, заходя в настройки и проваливаясь в функцию "экранного времени" и просмотр активности за последние полчаса. И то, что я увидел, мне категорически не понравилось.

Она что-то от моего имени писала. Но что? И кому?

А там уж и сама Толмачева сложила руки на груди и вызывающе на меня уставилась, кривя губы в мерзопакостной, бесячей улыбке.

— Что я сделала, Каха? Ну, я защитила свое, разумеется. А как ты хотел? Конечно, сейчас тебе мои методы покажутся варварскими. Возможно, что ты даже немного на меня пообижаешься, покричишь и позубоскалишь. Ну, знаешь, из разряда: как ты могла и кто дал тебе право? Но потом тебя обязательно отпустит, мозг начнет функционировать в нормальном режиме, и ты мне еще спасибо за все это скажешь.

Она что, сохранилась, я не пойму?

— Чего? — но внутренне я дрогнул, а затем резко сделал угрожающий шаг в ее сторону. Лола же еще быстрее зачастила, выпаливая слова, как из пулемета.

— Если хочешь, чтобы было хорошо — сделай сам. Вот и мне пришлось делать всю грязную работу самостоятельно. Зато какой эффект! Просто вау! И эта убогая незаконнорожденная дрянь теперь в твою сторону даже близко не посмотрит, Каха. Вот увидишь…

Она усмехнулась. Манерно поправила выбившуюся прядку за ухо и подмигнула мне. Глаза ее заблестели. Грудь вздымалась часто-часто. А она сама была довольна собой на весь предельный максимум.

— Что. Ты. Сделала? — рявкнул я.

— Очнись, Каха! Все! Игры кончились! Покуролесил и хватит! Тебе пора думать о нашей семье. А не о всяких там третьесортных подстилках. Наша свадьба летом! Дата уже назначена! Подготовка идет полным ходом. Родители по-крупному в это вложились! Или ты забыл об этом? Ты — мой! Мой будущий муж! А я твоя будущая жена и этого уже не изменить! И я не позволю, чтобы ты вытирал об меня ноги, бегая за всякими потасканными пятиминутками!

А у меня в голове капитально коротнуло.

Я в один шаг сократил между нами расстояние. Сомкнул свою ладонь на шее Толмачевой. Сильно. А затем впечатал ее спиной в стену и навис над этой дурочкой, кайфуя оттого, как ее глаза стремительно расширились от страха и шока.

Да, детка, в эту занимательную игру могут играть двое. Прикинь!

— Я не твоя собственность, — склонился я к ее лицу, почти касаясь губ. — Помни об этом, Лола. И никогда не забывай.

— Отпусти…

Она пыталась вывернуться. Что-то своими ручками силилась исполнить, но я только еще ближе к ней подступился, принимаясь наотмашь лупить словами.

Ибо нечего.

— Еще раз спрашиваю: что ты сделала?

Но девчонка будто бы не слышала меня. У нее там была своя матримониальная атмосфера.

— У тебя нет выбора. Тебя купили, Царенов. Купили со всеми потрохами и подарили мне! Ясно? Она — никто! Дочка продажной лимиты. А я та, которую ты будешь любить. Будешь! Как миленький! Иначе клянусь, что сделаю этой навозной крысе очень больно! Очень! Ты меня слышал? Я тебя предупредила…

Договорить она уже не смогла.

Я сжал свои пальцы еще сильнее.

По вискам застучала вскипевшая, наполненная ядом кровь. Глаза застлала сплошная кровавая пелена. Но я уже не мог иначе. Я и так держался на честном слове. Если бы на месте Толмачевой был парень, то он уже бы превратился в веселую рубленую котлету.

И я не знаю, чтобы случилось дальше. Честно — без понятия. А в следующий момент я услышал за спиной голос своей матери. Он был полон ужаса и недоумения.

— Каха? Что здесь происходит?

Что ж…

Если кратко, то я пытался не убить свою невесту.

Я тут же ее отпустил. Она по классике схватилась за шею и шарахнулась от меня, выдавливая из глаз жгучие слезы. Ее нижняя губа моментально затряслась, равно как и подбородок. Но мне было глубоко до звезды на все эти корявые выгибоны.

А в следующий момент я уже забыл обо все на свете. Я стоял, словно громом пораженный, не слыша причитания матери и завывания Лолы. Я вообще уже был не здесь. Потому что на телефон мне судорожно начал строчить Марат. А за ним и все остальные парни.

"Какого черта ты скидываешь меня, Царенов?"

"Ты чего такое в чате написал, Каха?"

"Друг, скажи мне, что ты не сошел с ума!"

А я только тогда понял, что не там искал. Зашел в общую переписку первокурсников, которую Толмачева додумалась закинуть в архив. Пролистал ленту дрожащими пальцами, чувствуя, как меня разматывает от шкалящего пульса.

И стремительно выпал в минус…

Каха

Поднял воспаленные, злые до невменоза глаза на Лолу.

И, видимо, она в них увидела то, что меня абсолютно перекрыло, а потому тут же перестала натужно всхлипывать. Заткнулась оперативно. А затем ойкнула и трусливо спряталась за спину моей матери, изображая невинную овцу, которую я всеми фибрами своего существования мечтал прирезать.

Пригрел змею на груди.

Да уж…

— Каха, — снова завела свою шарманку моя родительница, — мне кажется, что тебе нужно извиниться перед Лолой.

Ага, сейчас! Только носки наглажу.

— Выйдите отсюда и закройте за собой дверь.

— Но…

— Мне по-китайски нужно сказать, чтобы до вас дошло? — обманчиво спокойно выдавил я из себя. И то только потому, что уважал деликатное положение женщины, что меня родила. Ей нервотрепка сейчас была совершенно ни к чему.

— Пойдем, Лола, — запричитала мама, прихватывая Толмачеву под локоток, — дадим мальчику остыть. Проблемы нужно решать на трезвую и холодную голову.

Хотите честно?

Я думал, что немного переведу дух, а потом спущусь вниз и развяжу в нашем милом серпентарии ядерную войну. Но меня почти тут же попустило.

Я остался один, а последние