В плохих парней не влюбляются - Даша Коэн

слова матери набатом гремели в голове, стремительно понижая градус моей ярости. До тех пор, пока кровавая пелена не перестала застилать глаза. Да, натворить какой-то лютой дичи было бы очень приятно, но мне бы от этого точно не стало легче. Если бы я и вовсе не получил обратный эффект.

А потому я выдохнул. А затем снова открыл телефон и провалился в тот самый чат.

Резюмировал досадно, что я в полной заднице.

Зарычал.

Снова подорвался на концентрированном деструктиве. А уж когда во второй раз себя потушил, то принялся искать хоть какой-то выход из той адовой западни, в которую попал. И не находил. Меня обложили со всех сторон. И доказательств у меня не было никаких, чтобы я смог себя хоть как-то обелить. Марьяна никогда не поверит, что все это сделал не я. Даже если я решу убиться башкой об стену.

Меня закопали. Красиво, глубоко и с оркестром. А ведь еще пару месяцев назад все было так просто и понятно…

Я раньше, как думал?

Ну а что такого? Ну, появится у меня жена в восемнадцать лет, в чем проблема? Ни я первый, ни я последний. Брак — не приговор, а дополнительный рычаг давления в нашем мире, где все решали деньги. Да и с меня бы не убыло, если бы мы с Толмачевой временно поносили одну на двоих фамилию.

Потом бы развелись.

И до свидания!

Вот только я в своей веренице развеселых дней не замечал, что дела мои стремительно неслись под откос. В моей системе координат было все просто. Хочу — беру. Не хочу — посылаю в пешее эротическое. И ни у кого разрешения не спрашиваю. Тем более у девчонки, которая должна была лишь покладисто отыграть свою роль, а потом самовыпилиться из моей жизни. Думал, мы оба осознавали, на что шли и что все это не навсегда.

Тем более что я никогда Толмачевой ничего не обещал. Наоборот! Она с самого начала была в курсе, какой я. И что это не изменится. Кто же знал, что у моей невесты не все дома?

Я сел на край ванной, потер лицо ладонями и несколько секунд просто пялился прямо перед собой. Я был по самые гланды в дерьме. Но даже не это было наиболее страшным, а то, что меня планировали еще и от всей души макнуть башкой во все это ароматное зловоние. И теперь мне нужно было оперативно придумать, как всего этого избежать.

И что-то со скрипом, но все же проклюнулось в моей голове…

Для начала я методично удалил все, что настрочила в чате Толмачева. Но перед этим заскринил все на всякий пожарный. А затем быстро написал так, чтобы ни у кого не осталось сомнений в том, что я настроен как никогда решительно:

"Если кто-то вынесет из этого чата хотя бы слово о Крапивиной и ее матери — тот может сразу заказывать поминки".

Отправил.

Вышел из чата.

Вновь скинул Марата и Артема, которые бесконечно пытались мне дозвониться. А я не знал, что сказать им, кроме очевидного. Да и не до пустой болтовни мне сейчас было. У меня внутри все вибрировало от потребности что-нибудь или кому-нибудь сломать, а приходилось корчить из себя цивилизованного рубаху-парня.

И я не знал, надолго ли хватит моей потрепанной выдержки. Меня уже внутренне плющило и колбасило. И это я еще не спустился вниз и не сказал главных на сегодня вещей.

Что ж, время пострелять…

Потому что посреди всего этого хаоса у меня наконец-то начал вырисовываться план того, что я буду делать дальше. Грязный план. Честно сказать, бессовестный и гадкий. Но! Единственный, который мог бы меня спасти в сложившихся патовых обстоятельствах.

Я как заправской маньяк улыбнулся своему отражению. А затем встал, поправил на себе одежду и решительно вышел за дверь.

Припустил вниз.

А там уж устремился на террасу, где распивали чаи дорогие гости.

С моим появлением оживленные разговоры стихли. Толмачева глядела на меня с вызовом. Мать с легким осуждением. Остальные просто пялились, как бараны на новые ворота. А я улыбнулся, чем заставил Лолу растерять бравурный блеск в глазах.

А дальше…

Пристегнулись? Погнали! Марлезонский балет: действие первое.

— А ты чего там замер в дверях, сын? Проходи за стол, садись. Мы только тебя и ждем, — кивнул мне отец.

Но в ответ на приглашение я лишь обвел всех присутствующих серьезным взглядом. А после спокойно выдал:

— Спасибо. Но мне пора, дела не ждут.

— Каха! — вспыхнула мама, но я лишь послал ей извиняющийся взгляд.

— Какие еще дела? — удивленно и явно недовольно пробасил отец Лолы, а я улыбнулся ему и врубил пятую космическую, резонно полагая, что если и улетать с этой планеты безумия, то только так.

— Сергей Владимирович, без обид, но я думал, что дочь уже ввела вас в курс дела. Что, разве нет?

— Каха! — подала голос Толмачева, но я только от нее отмахнулся.

— Значит, нет. Ну тогда введу я. Я сегодня честно сказал Лоле, что она для меня ничего не значит и общение я с ней сохраняю лишь потому, что родители нам выкрутили руки и заставили из-за финансовых договоренностей пожениться. Да ведь, родители, я же ни слова не соврал, все так и есть, вы все это сделали с нами? Ну а Лолу такое положение дел не устроило, и она эпически пробила дно. А мне теперь эту дырку латать надо. Так что все, поехал я.

— Ты с ума сошел? — гаркнул отец, мгновенно заливаясь краской бешенства.

А я даже спорить не стал. Да, сошел. Ну и что? Мне это, между прочим, чертовски нравилось. Уж лучше так, чем быть чьей-то послушной марионеткой. В жопу это все!

Я снова в упор уставился на Толмачева, а там уж рискнул надавить именно на него еще раз.

— Я не люблю вашу дочь, Сергей Владимирович. Я ее не ценю и не уважаю. Она мне не нужна от слова "совсем". Нет, я, разумеется, женюсь на ней, но брак это будет чертовски провальный. И не для меня, о нет! Лола будет плакать горькими слезами каждый божий день, потому что я буду жить свою развеселую жизнь, не задумываясь о том, что делаю ей больно. Но ведь еще не поздно остановиться, верно? Что-то решить. Что-то придумать.

— Шато, что несет твой сын? — рявкнул Толмачев и закашлялся, весь покрываясь багровыми пятнами.

А я его равнодушно добил.

— А, ну понятно все с вами, Сергей Владимирович. Что ж,