Прокаженная. Брак из жалости - Маргарита Абрамова

— Я никуда не уйду, пока мне лично не скажет Фредерик, — заявила она с высокомерным вызовом, скрестив руки на груди. Ее взгляд скользнул по моей коляске, и в нем я прочла знакомое презрение. — Он пригласил меня сюда. И только он может меня отсюда выпроводить.

— Зачем вы все так усложняете? — спросила, искренне не понимая. — Это же… унизительно, в конце концов, — не удержалась от упрека.

Ее лицо исказилось от мгновенной ярости.

— Это ты мне говоришь об унижении? — она фыркнула, и ее смех прозвучал резко и неприятно, — Ты?! Которая сбежала с торгашом?! Но тебе теперь не нужен ненаглядный Генри, и ты решила отнять у меня Фредерика! Затащила мужика в постель, забеременела от него и чувствуешь себя хозяйкой! Да это ты никто здесь!

— Что? — вырвалось у меня. Услышать от нее имя Генри, да еще в таком контексте, было как удар под дых. Откуда она знает? Неужели Фредерик рассказал? Но он не мог знать о беременности… Значит…

Генри. Он общался с ней, когда я уехала. А может, и раньше.

— Строишь из себя святую невинность…

— Я не намерена это слушать, — сцепилась с ней взглядом, женщина была в ярости, словно не в себе, она сейчас была похожа на ведьму с зелеными глазищами, что даже дрожь пробрала.

— Покиньте мой дом, миссис Давон, — ее нахождение здесь становилось опасным.

— Ах ты мерзавка! — ее крик, пронзительный и дикий, разорвал тишину коридора. И прежде чем я успела что-либо предпринять, она бросилась на меня.

Ее пальцы впились в мои волосы, дернули так, что в глазах потемнело от боли. Я вскрикнула, инстинктивно пытаясь оттолкнуть ее, но ее хватка была слишком цепкой. В следующее мгновение, все еще держа меня за волосы, она с силой толкнула ладонью прямо в грудь.

Моя коляска покатилась назад к самому краю верха лестницы. От резкого толчка колесо соскользнуло с края ковровой дорожки. Я отчаянно потянулась, чтобы ухватиться за перила, но мои пальцы лишь скользнули по гладкому дереву. Мир опрокинулся.

Тело прошибло знакомой резкой болью… Я кубарем катилась вниз, беспомощная, как тряпичная кукла, ударяясь о каждую ступеньку.

— Сандра! — раздался голос Виктории где-то поблизости.

Тьма нахлынула не сразу. Сначала был лишь белый взрыв боли, а потом — быстро сужающийся тоннель, в конце которого мелькали испуганные лица: Виктории, перепуганной и плачущей, Барта, который бросился ко мне с помощью, Марты, выбежавшей из кухни, и самой Марики, застывшей наверху с руками, прижатыми ко рту, в ее глазах теперь читался не гнев, а животный ужас содеянного.

ГЛАВА 41

АЛЕКСАНДРА

— Милая, тебе еще рано к нам, — прозвучал знакомый, такой родной и такой забытый голос. Он был полон нежности и легкой, печальной укоризны.

Мама. Она выглядела точно так же, как на портрете в гостиной отчего дома — молодой, с тем же мягким, лучистым взглядом. Она улыбалась, а на руках у нее был маленький ребенок, совсем крошка.

Он спал, и его личико было таким безмятежным и невинным, что сердце в груди сжалось. Глухая, невыносимая тоска подступила к горлу, слезы застилали видение.

— Не плачь, мы за ним присмотрим. Обещаю.

Рядом с мамой стоял отец. Мне стыдно было на него смотреть. Но я все же подняла на него взгляд.

— Прости меня, — прошептала, выталкивая из себя слова, которые столько раз твердила в пустоту холодного дома в тишине ночей.

Он ничего не ответил. Ни слова упрека, ни слова прощения. Но выражение его лица смягчилось, стало таким знакомым — таким, каким бывало в детстве, после особенно суровой отповеди. Он отчитывал меня, проводил долгую, обстоятельную воспитательную беседу, а потом все проходило. Не сразу. Он мог хмуриться еще пару дней, избегать лишних разговоров, но постепенно лед таял. И сейчас в его взгляде не было гнева. Была печаль. Глубокая, бездонная печаль и… понимание. Как будто он видел не просто непослушную дочь, а ту боль, которую она несла в себе.

Я хотела сказать что-то еще, но они … стали исчезать, растворяться в тумане. И на место этого мистического тумана пришел другой. Туман в голове. С тупой, назойливой болью в висках. И сквозь эту боль начали пробиваться обрывки реальности. Я с силой зажмурилась, не желая возвращаться, но тело уже отзывалось мучительными сигналами — ноющей спиной, острой колющей болью под ребрами, ломотой во всех костях.

Память возвращалась медленно. Сначала я вспомнила свой приезд… А уже потом свою нежданную гостью… Марика столкнула меня с лестницы… искаженное яростью лицо соперницы, рывок, толчок в грудь, и жуткое чувство полета вниз, в беспомощности и ужасе.

От этого осознания я все же раскрыла глаза.

Свет был слишком ярким, я поморщилась.

Когда я смогла немного привыкнуть, то увидела перед собой светлый потолок с простой лепниной. Это был явно не дом Фредерика. Похоже, я снова в лечебнице.

Тело ныло, а пошевелиться было больно, особенно под ребрами слева. Каждый вдох вызывал там короткий, колющий спазм. Я боялась пошевелиться.

— Сандра… — рядом раздался голос хриплый, измученный голос. Голос, который сейчас был и самым желанным, и самым болезненным звуком на свете.

Осторожно повернув голову, я увидела Фредерика. Он сидел на стуле у кровати, склонившись вперед, опираясь о мою кровать.

Вид у него был ужасен. Хуже, чем в тюрьме. Щетина превратилась в неухоженную бороду, под запавшими глазами лежали фиолетовые тени, а сами глаза были красными от бессонницы и, возможно, от слез. На нем была та же помятая одежда, что и в день нашего последнего свидания. Как он здесь оказался?

Он тут же протянул руку и взял мою, зажав ее в своих горячих, слегка дрожащих ладонях.

Что он здесь делает? Может, это снова сон?

— Вы здесь? — прошептала, голос был слабым и сиплым.

— Да. Я здесь, — он кивнул, и его голос сорвался, — Давон… он отозвал иск, прекратил давление. Но сейчас не об этом. Главное, что ты пришла в себя… Я сейчас позову врача.

Он сделал движение, чтобы встать, но я слабо сжала его пальцы, удерживая.

— Подождите…

Он замер.

— Что с ребенком? — спросила тихо, хотя уже знала ответ. Мама забрала его… Но мне надо было услышать это вслух. Принять приговор.

— Сандра…

Я выдернула руку из его горячей ладони, отворачиваясь.

Я не успела сказать ему, а теперь уже поздно. Теперь он сообщает мне, что я потеряла нашего малыша, которого так хотела. Маленькое, хрупкое чудо, что только начало теплиться