Прокаженная. Брак из жалости - Маргарита Абрамова

внутри, что было моей тайной надеждой и самым большим страхом. Ребенка, которого я так отчаянно желала, даже если бы пришлось растить его одной и никогда не встать на ноги. А теперь… теперь я и вправду оставалась одна. Совершенно одна. С разбитым телом, с разбитым сердцем, с пустотой внутри, где еще недавно билось второе, крошечное сердечко.

Как же горько. Я глотала слезы, а в груди разрасталась злость. Огромная и всепоглощающая. Еще недавно я уверяла Кристофера Давона, что в ней нет смысла. Но сейчас она была единственным правильным, честным чувством. Она жгла изнутри, давала силы не провалиться обратно в небытие. Она была моим якорем в этом море боли. Злость словно подпитывала меня, благодаря ей я держалась в сознании.

Я потеряла в детстве мать, позже отца, возможность ходить… а теперь веру в любовь… Последнюю кроху веры, что теплилась где-то глубоко, несмотря ни на что.

— Прости меня. Я во всем виноват… Я не должен был…

— Вы не хотели этого ребенка, — зло посмотрела на него.

— Сандра, нет… Это не так.

— Я сама во всем виновата. Нельзя было нарушать условия договора. Думать, что что-то может измениться. Это моя ошибка. И я за нее заплатила. Сполна…

— Сандра, милая, не говори так… — он попытался снова взять мою руку, но я не позволила.

— Уходите…

И он ушел…

Он действительно оставил меня одну, как я и просила. И теперь это одиночество, которого я так хотела, навалилось на меня тяжелой, каменной плитой. Я лежала и смотрела в белый потолок, ожидая, что вот-вот хлынут слезы, принося хоть какое-то облегчение, но ничего не происходило. Внутри была сухая, пылающая пустыня. Будто кто-то перекрыл доступ не только к радости, но и к горю. Слезы застыли где-то глубоко, превратившись в острые осколки, которые ранили изнутри при каждом вздохе. Я не могла плакать. Я могла только гореть тихим, холодным пламенем отчаяния.

Я не хотела никого видеть. Снова бы закрыть глаза и заснуть, снова оказаться во сне, с родителями и малышом. Там, где не было этой физической ломоты, этой душевной опустошенности и этой горькой правды.

Но одна я пробыла недолго. Не прошло и десяти минут, как дверь снова скрипнула.

— Вот, Арчер, она очнулась, — раздался голос Фредерика.

Оказывается, он просто ушел за доктором, а не оставил меня в покое.

— Так, где же наша спящая красавица? — надо мной склонилось другое лицо. Пожилое, добродушное, с умными, проницательными глазами за круглыми очками. Мистер Арчер. Я помнила его. Он принимал меня, когда я впервые, сломанная и безутешная, попала сюда после аварии. Он тогда был суров, но справедлив, и в его глазах читалось настоящее сочувствие, а не просто профессиональный интерес.

— Доброе утро, Александра, — сказал он мягко, — Неожиданно было увидеть вас здесь снова. И при таких… печальных обстоятельствах.

Я молчала. Что тут скажешь, я сама не горела желанием здесь оказаться.

— Вы три дня были без сознания, — огорошил доктор, я думала, что прошло меньше времени, — У вас серьезное сотрясение мозга, — продолжал, проверяя мою реакцию зрачков на свет, — К счастью, новых повреждений позвоночника или костей нет. Вам, можно сказать, повезло. Такое падение… с лестницы могло привести к гораздо более трагичным последствиям, вплоть до полной обездвиженности, — он сделал паузу, и его взгляд стал еще более серьезным, полным неподдельного сожаления, — Но… ребенка сохранить не удалось. Организм, ослабленный травмой и стрессом, не смог его удержать.

Я резко, почти судорожно отвернулась к стене, сжимая простыню в кулаках. Чтобы не видеть боковым зрением Фредерика, который стоял в стороне.

— Как вы себя чувствуете сейчас? — спросил доктор Арчер, — Что сильнее всего беспокоит?

— Все тело ноет, — заставила себя ответить, — Особенно левый бок.

— Это нормально при таких ушибах, — кивнул он, делая себе пометки, — Ребра целы, но сильный ушиб мягких тканей и, возможно, микротрещины дают о себе знать. Я пропишу вам обезболивающие. Они помогут снять острые симптомы и дадут вам возможность отдохнуть. Отдых сейчас — лучшее лекарство. И покой. Полный покой, как физический, так и душевный.

Последние слова он произнес с особым ударением, и его взгляд скользнул между мной и Фредериком. Он все понимал. Понимал больше, чем говорил. Он видел эту непроходимую пропасть между нами, эту стену из боли и обвинений. И его профессиональный совет о «покое» звучал почти как ирония в ситуации, где покой был самой недостижимой вещью на свете.

Едва дверь за доктором закрылась, тяжелое молчание снова повисло в палате, густое и невыносимое. Фредерик сделал шаг от окна.

— Я просила вас уйти, — повторила, глядя прямо на него. Смотреть на мужчину было трудно.

Он замер, а затем произнес глухо, но с непоколебимой твердостью:

— Я останусь здесь. Тебе нужна помощь.

— Мне она нужна была раньше… — сорвалось у меня, и голос задрожал от нахлынувшей обиды.

— Я знаю. Прошлого уже не исправить. Если бы можно было вернуться…

— Да, — перебила его, — Но оно навсегда перечеркнуло будущее.

Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент в дверь постучали, прерывая разговор. Прежде чем кто-либо из нас успел ответить, дверь приоткрылась, и в проеме показалась Минерва. Совершенно не ожидала увидеть здесь свою мачеху.

Она вошла, и ее взгляд тут же нашел Фредерика. Она окинула его с ног до головы, и на ее губах заиграла презрительная усмешка.

— Прошу оставить нас с Александрой наедине, — бросила она ему, смотря при этом на меня.

— Сандре нужен покой, — ответил Фредерик, не сдвигаясь с места.

— Я ее не потревожу. В отличие от некоторых. Вам же, мистер Демси, не помешало бы привести себя в порядок и вспомнить о приличиях. Поглядите на себя. На кого вы похожи?

Фредерик не ответил на эту колкость. Он медленно перевел взгляд с Минервы на меня. В его глазах читался немой вопрос: «Хочешь, чтобы я ушел? Или мне выставить ее вон? Я сделаю все, что ты скажешь».

Я не хотела видеть ни его, ни ее. Мне хотелось, чтобы мир исчез, оставив меня наедине с моей болью. Но я знала Минерву. Она не уйдет просто так. Она пришла с миссией, и если ее не выслушать, она устроит сцену, которая разнесется по всей больнице. У меня не было сил ни на скандалы, ни на сопротивление. И, как ни странно, в ее появлении была какая-то горькая ирония. Та, что всегда предсказывала крах, теперь явилась, чтобы констатировать его.

Я слабо кивнула Фредерику. Мне было легче вынести ее яд, чем его немую муку.

— Я тебя предупреждала о