Прокаженная. Брак из жалости - Маргарита Абрамова

не заслуживаю тебя. Ни твоего доверия, ни твоей доброты … ничего. Но я прошу тебя. Умоляю. Дай мне один… один-единственный шанс. Всего один. Чтобы доказать тебе и самому себе, что я могу быть другим.

Фредерик опустился на колени у моей больничной койки. Он уткнулся лбом в край матраса, рядом с моей лежащей ладонью. Это было зрелище настолько сокрушительное и настолько искреннее, что все мои защитные стены рухнули, все намерения дать отпор пропали.

Я готовилась к холодному разговору, к окончательному разрыву, хотела заявить о своем решении уехать из его дома, а он… он разбивал все мои планы своим немым отчаянием.

По моим щекам беззвучно потекли слезы. Это было нечестно! Почему все так сложно, так переплетено? Почему боль и надежда идут рука об руку? Когда Генри умолял меня о прощении, мое сердце не дрогнуло. Да, было жаль, но сейчас меня накрывало шквалом эмоций. Я дрожащей рукой, будто боясь обжечься, провела ладонью по его голове, пропуская темные волосы сквозь пальцы…

— Я не знаю… — ответила честно.

Он поднял голову, смотря мне прямо в глаза.

— Я прошу вас, Александра, стать моей настоящей женой. Не по договору.

Я замотала головой, испуганная и растерянная.

— Я не тороплю тебя с ответом, — быстро сказал он, сжимая мою руку. — Не сейчас. Просто ты должна знать. Что мне больше никто, кроме тебя, не нужен.

— Фредерик… — прошептала, — А вдруг вы снова ошибаетесь? Вдруг это… благодарность? Чувство вины?

— Понимаю, как я выгляжу в твоих глазах. Последний подлец и негодяй, — он горько усмехнулся. — И у меня нет слов, чтобы доказать обратное. Только время. И поступки. Но клянусь тебе всем, что у меня осталось, всем, что мне дорого — Викторией, памятью о моих родителях, — что это не ошибка. Это… прозрение. Как будто я долго шел в темноте и, наконец, увидел свет. Ты и есть этот свет, Сандра. Даже когда тебе самой кажется, что его нет.

Он замолчал, давая мне переварить его слова. А потом добавил нечто, что перевернуло все с ног на голову окончательно.

— Мы начнем все с чистого лица. Пусть забирают мой бизнес за долги. Все фабрики, склады, конторы. Но мы подадим заявление и прошение в высшую инстанцию.

— Это же… ваше детище! Дело всей вашей жизни!

Но в его взгляде не было сожаления. Была лишь спокойная, непоколебимая уверенность.

— Главное — это ты. И Виктория. Я хочу, чтобы вам было хорошо. Спокойно. Безопасно. Без этих интриг, долгов и врагов. Бизнес… я построю заново. Может быть, не такой большой, но нам хватит. Продадим дом и уедем. На юг… Ближе к лечебнице.

Я ничего не ответила. Если бы он мне сказал эти слова чуть раньше, я была бы счастливейшей из женщин. Я вспомнила, как в детстве, после какой-нибудь моей детской обиды, мама, утешая, гладила меня по голове и говорила: «Ничего, солнышко, лучше поздно, чем никогда. Главное, что человек понял и хочет исправить». Тогда эти слова утешали. Сейчас же они звучали горькой насмешкой.

С Фредериком мы почти не общались. Он все сказал, теперь решение было за мной. Он меня не торопил, просто был рядом. Не назойливо, не требуя. Он носил меня на руках из палаты в процедурную и обратно. Он помогал мне есть, поправлял подушки, молча подавал стакан воды, когда видел, что я мучаюсь от жажды. Это была забота без слов, забота действием. Я вначале бурчала, что справлюсь со всем сама, но потом сдалась и смиренно приняла его помощь, так как он не уходил. Даже когда я срывалась.

Когда же пришла Виктория, то она разрыдалась у меня на плече.

— Это все я виновата… Если бы не жаловалась тебе, если бы не просила выгнать ее… ты бы не пошла с ней ругаться, и ничего бы не случилось! Это я все испортила!

Похоже, все мы чувствуем вину за произошедшие. Но кто ни в чем абсолютно не был виноват, так это малышка, эта хрупкая, добрая девочка, которая просто хотела, чтобы в ее доме было спокойно и чтобы люди, которых она любит, были рядом и счастливы.

— Вики, милая, слушай меня, — я прижала ее к себе, насколько позволяла боль в боку, и заговорила тихо, но очень твердо, глядя ей в заплаканные глаза. — Даже не смей так думать. Твоя обязанность — быть ребенком. Учиться, играть, мечтать. А наша, взрослых, — защищать тебя. И мы с папой… мы плохо справились со своей обязанностью. Это наша вина, а не твоя.

Она смотрела на меня, всхлипывая, и в ее взгляде читалась такая неуверенность и такой страх, что мне захотелось плакать вместе с ней.

— Ты же… ты же нас не бросишь из-за этой женщины?

Я думала об этом. Очень много… Фредерик с самого начала предупреждал, чтобы я не сближалась с его дочерью. И вот теперь мое решение, наш разлад, напрямую касался ее. Это была страшная ответственность.

— Нет, малышка, — я поцеловала ее в мокрую от слез щеку, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Не брошу.

Я не смогла добавить «я не знаю, как мне быть дальше». Это было бы предательством по отношению к ее доверию. Она искала у меня уверенности, опоры, а не новых сомнений.

Но признаться честно, мне так понравились слова о переезде. Мне было невыносимо находиться в этом городе, где все напоминало о плохом. А приморский город манил, как маяк в кромешной тьме. Уехать к морю, к теплу, к тому самому месту, где я впервые после аварии почувствовала проблеск надежды. Начать все с чистого листа, без сплетен, без взглядов, где над нами не будет ничьей власти… Создать свой маленький, тихий мир вдали от всего этого...

Но возможно ли такое по-настоящему? Не потянется ли ворох проблем за нами из прошлого? Ведь одно я знала точно — от себя не убежишь.

Свои демоны ты везешь с собой в любую точку мира. И они будут ждать тебя в тишине нового дома, в шуме моря, в глазах нового дня.

Я должна согласиться только в том случае, если я смогу простить Фредерика и дать ему шанс.

Бросить Викторию, сбегая одной, я не могу. Но дело, конечно, не только в ней…

На следующий день Фредерик, как и в предыдущие, был рядом. Он принес мой сундучок для рукоделия.

— Подумал, что тебе захочется чем-то занять себя. И новую книгу.

А также принес свежие фрукты, сменил воду в графине, молча поправил плед на моих ногах. Его движения