Подними завесу - Грир Риверс

25. Орион

Я жажду охоты.

Подрагивающими пальцами я касаюсь священного дара передо мной. Луна стоит на четвереньках, ее светлая влажная кожа сияет в ускользающем свете. Я провожу руками по ее спине, останавливаясь на пояснице, прямо над ямочками Венеры.

— Это не то, как я собирался сделать тебя своей… но то, как все должно быть, верно?

Она кивает, разводя ноги еще шире.

— Пожалуйста, — шепчет она, дрожа от моих прикосновений, и мой член твердеет, как сталь.

Господи Иисусе.

Я не должен брать ее вот так. Она вся в крови и грязи, и кругом холодно даже от влажных капель тумана. Вокруг нее раскиданы перья от лифа, который я сорвал. Ее юбка, после пробежки по лесу, состоящая скорее из обрывков, а не фатина, свисает с ее бедер.

Но поэтому она и умоляла об этом. Она разбита от того, что видела, как умирает ее друг, а потом смотрела смерти в лицо, и теперь ей нужно, чтобы я показал ей, что мы оба живы.

И блядь, это нужно и мне.

Я поднимаю вверх обрывки слоев ее юбки и укладываю ей на бедра, а потом с легкостью рву пополам ее трусики обеими руками. Я низко стону, увидев ее обнаженную, поблескивающую киску.

— Орион, — всхлипывает она, дрожа от столкновения открытой, чувствительной плоти и холода.

Я обхватываю ее округлые ягодицы и развожу их в стороны, чтобы подготовить ее для меня. Она вскрикивает, когда я низко наклоняюсь, и стонет, когда я провожу языком по ее влажности. Ее запах желтого жасмина и меда сводит с ума, как грех.

— Тебе понравилось убегать от меня, правда? — хрипло спрашиваю я, борясь с желанием погрузиться в нее до упора. — Тебе нравится чувство страха.

Пальцем я проскальзываю внутрь, поглаживаю пучок нервов, заставляя ее извиваться. У нее перехватывает дыхание, и я шепчу ей:

— Не смущайся. Твое тело говорит мне все, что я должен знать. Тебе это понравилось, — вытащив палец, я облизываю его, наслаждаясь ее восхитительным вкусом. — Я это чувствую.

Она подается мне навстречу, когда я возвращаю палец обратно и добавляю второй. Я нависаю над ней, неглубоко входя пальцами, и касаюсь губами ее уха.

— Есть кое-что, в чем я могу поклясться. Я всегда поймаю тебя, птичка, и ты всегда будешь этого хотеть. В ту первую ночь ты тоже хотела, чтобы тебя поймали, правда?

— Да, и сегодня тоже. Так сильно. Я… — она сглатывает. — П-прости за то, что я наговорила на кладбище, — она всхлипывает и мое сердце сжимается, прежде чем она тихо продолжает: — Я тебя не ненавижу. Никогда не ненавидела.

После всего случившегося, она переживала из-за этого? Того, что ранила меня словами, которые я всегда знал, что не были правдой?

Пока я пытаюсь осознать факт того, как сильно она волновалась из-за моих чувств, она снова начинает подрагивать, будто пытается собраться для того, чтобы сказать остальное.

— Я не знаю… Я не знаю, что бы делала, если бы ты умер, думая так.

Рыдание наконец вырывается наружу, заставляя ее тело выгнуться. Я подхватываю ее прежде, чем она падает, и целую в висок.

— Шшш, я знаю, знаю. Моя милая, милая девочка. Я буду заботиться о тебе, ладно? До конца наших жизней.

Всхлип облегчения вырывается из нее вместе с дыханием, и напряжение исчезает из моей груди тоже.

Я люблю ее так сильно, что хочу сломать и собрать обратно так, чтобы все осколки идеально совпали с моими.

Я сжимаю зубы, и моя сила воли так же разорвана в клочья, как лиф, валяющийся возле Луны, как переломанные крылья. Пришло время нам с моим сломленным ангелом заставить дьявола покраснеть.

Когда я дразню ее вход, она всхлипывает и подается назад.

— Еще нет. Я слишком большой и не хочу входить в тебя, пока ты не готова.

Она нагибается ниже, выгибает спину и со стоном предлагает себя мне.

— Мне плевать, Орион. Сделай меня своей.

— Черт побери, птичка!

Я с шумом вдыхаю, когда давление нарастает у основания болезненно твердеющего члена. Я не знаю, сколько еще мы сможем держаться, но я развожу пальцы и собираюсь с силами.

Снова склонившись, я опять наслаждаюсь ее вкусом, собирая влагу с клитора и размазывая по ее маленькой и тугой сморщенной дырочке, которой тоже однажды овладею. Она стонет в ответ. Медленными кругами я ласкаю ее клитор, одновременно выпрямляясь и поглаживая свой член. Я размазываю влагу с головки по всей длине.

Кровь из раны капает на член, делая его еще более скользким. От самого этого зрелища мне чуть не сносит крышу, и я не думая прижимаю ладонь к порезу, сдерживая ругательство.

Чуть раньше я обманул Луну, потому что на самом деле мне ужасно больно. И все-таки я бы ни за что не позволил ей заметить мою боль. Не после всего, через что она прошла. Не после смерти Бенуа и не в тот момент, когда она была такой сломленной и боялась потерять и меня тоже.

Но теперь я использую свою боль, покрывая теплой жидкостью свой член, размазывая ее вверх и вниз. От мысли о том, что скоро моя кровь будет внутри нее, мое дыхание ускоряется. Когда жажда овладеть ею становится невыносимой, я проскальзываю головкой сквозь ее вход. На нас падает дождь, и я наклоняюсь вперед, чтобы загородить ее от холодных капель и убедиться, что капающая с меня кровь не смоется до того, как я заполню ее киску.

— Я проливал за тебя кровь и сделал бы это снова. Это единственно верно, когда я помечу тебя изнутри.

— Сделай это. Пометь меня. Возьми меня.

— Я сделаю для тебя что угодно, ты это знаешь?

— Да, — тут же выдыхает она. — Я-я знаю.

Я чуть углубляюсь внутрь нее и кладу обе руки ей на бедра, заставляя ее замереть. Потом я медленно, невыносимо медленно толкаюсь вперед, чувствуя, как она растягивается вокруг моей головки. И все же, она вздрагивает, заставляя меня поморщиться. Это первый раз для нас обоих, и я до смерти хочу войти в нее, но сама мысль о том, чтобы причинить ей боль, сводит меня с ума.

— Расслабься, — я успокаивающе поглаживаю верх ее бедер.

— Л-ладно.

Стиснув зубы, я чуть выскальзываю, не выходя из ее тепла, и толкаюсь обратно, дюйм за дюймом. Она приоткрывается больше с каждым неглубоким толчком, но как только я упираюсь в мягкую преграду, ее мышцы превращаются в камень. Когда я пытаюсь надавить, она всхлипывает.

— Луна? — тихо