Подними завесу - Грир Риверс

Боль. Горе.

Вину.

Не важно, как умер Бенуа, пусть и очевидно, что это дело рук Уайлдов, Луна будет нести груз вины на себе. И я буду поддерживать ее, пока она себя не простит. И может, однажды, она тоже поможет мне с этим.

Осторожно ее покачивая, я поглаживаю ее по голове и яростно шепчу ей в ухо все те вещи, которые бы хотел, чтобы когда-то сказали мне:

— Все хорошо.

— Я рядом.

— Ты в безопасности.

— Это не твоя вина.

Я повторяю все это, не зная даже, понимает ли она слова, и надеясь, что, если нет, она как-то может их чувствовать.

В конце концов, вина выпускает ее из удушающей хватки, ее дыхание выравнивается, и она окончательно расслабляется у меня в руках. Когда она наконец засыпает, я прижимаю ее к себе невозможно крепко и приношу ту же клятву, что и каждую ночь:

— Я люблю тебя, жена, — я целую ее в лоб, передавая ей все, что у меня есть. — Я люблю тебя и никогда не оставлю.

26. Орион

Защищая маленького лебедя.

Луна меня убивает.

Ее прозрачные, чистые глаза стали пустыми, как только мы вернулись обратно в хижину, вид мертвого тела Бенуа без сомнения принес новый виток боли и вины. Я знаю эти чувства. Когда я увидел обгорелый могильный камень, это был будто удар ножом в грудь, а ведь с тех пор, как я видел мамину смерть, прошло больше шести лет, а не часов.

Луна рухнула на пол рядом с лучшим другом, как только мы вошли, и ее шопенка разметалась рядом, как сломанные крылья. Она подобрала ноги под себя и уложила его себе на колени. Она одета в мою куртку и кое-как завязанный обрывками фатина лиф. Кровь из огнестрельных ран Бенуа уже засохла, ржаво-коричневые пятна покрыли дыры на его рубашке и испачкали её светлую кожу. Но ей было бы всё равно, даже если бы она промокла насквозь.

Несмотря на розовые лучи рассвета, пробивающиеся сквозь крышу домика, Бенуа теперь выглядит еще хуже. Его кожа стала бледной и восковой, покрылась октябрьской росой, а губы приобрели неестественный, голубовато-серый цвет. Хорошо лишь то, что его глаза закрыты. Посмотрев в глаза мертвеца, невозможно остаться прежним. Это зрелище всегда будет тебя преследовать. Луна молча, отчаянно его обнимает, будто эти глаза могут открыться в любой момент.

Я бы сделал что угодно, чтобы унять ее боль, но могу лишь дать ей несколько минут, чтобы оплакать его в тишине. Так что я проверяю оказавшиеся бесполезными ловушки, убеждаюсь в том, что мы одни и прячу тела в кустах так, чтобы Луне не пришлось на них смотреть. Вернувшись в хижину, я застаю ее на прежнем месте, будто изображающую горе статую, застывшую в веках.

Я присаживаюсь рядом и поглаживаю ее спину небольшими кругами. Она прижимается ко мне достаточно, чтобы я мог чувствовать, как она подрагивает от рвущихся наружу всхлипов. Я целую ее в макушку, наслаждаясь доверием, которое она отдает мне и которого я не заслуживаю. За то, что мне придется сказать, я себя ненавижу.

— Я должен его осмотреть, птичка.

Она отстраняется, шипит и сворачивается вокруг него, как самка лебедя, защищающая своих птенцов.

— Нет.

Такой реакции я и ждал. Моя девочка яростно защищает тех, кого любит, и это одна из причин, по которым я ее полюбил. Но из-за этой преданности она не сможет смотреть, как я обыскиваю карманы ее друга в поисках чего-нибудь полезного.

Здесь мы можем полагаться лишь на удачу. Все используется и ничего не выбрасывается. Этому практичному и жесткому правилу лесов я предпочел бы научить ее при более удачных обстоятельствах. Но этот урок может спасти нам жизнь, учитывая, что Луна все еще ранена, а Уайлды могут прятаться за каждым деревом в Лост Коув.

Но я об этом не говорю. Ее чувства сейчас похожи на открытую рану, и любое неосторожное слово может привести ее обратно к страшному срыву. Так что я провожу пальцем по основанию ее шеи и говорю ту правду, с которой она сможет справиться.

— Я должен убедиться, что на нем нет ничего, что тебя ранит.

Она сощуривается.

— Типа чего?

— Не знаю. Но в случае с тобой я не буду рисковать, — я указываю подбородком на дверь. — Выйди, пожалуйста. Я обещаю, что буду быстр, и тебе не нужно этого видеть.

Ее глаза наполняются слезами, и она сжимает его еще крепче.

— Ты его не обидишь.

Это разбивает мое долбаное сердце.

Я качаю головой.

— Обещаю. Я буду обращаться с ним, как со своим.

Она медлит секунду, потом медленно кивает и передает его мне, придерживая его голову, будто он — младенец. Я подхватываю его столь же осторожно и смотрю, как она переступает через порог, лишь слегка застонав от боли. Она не уходит далеко, останавливается около перил. Она вцепляется в дерево и смотрит на озеро, где туман поднимается в бледных лучах солнца. Ее спина прямая, челюсть сжата. Легкий ветерок треплет ее волосы и приподнимает юбку, как вода, и Луна ощутимо вздрагивает, будто от того холода, который ощущается, когда мимо проходит призрак.

Вина так сдавливает мою грудь, что становится трудно дышать.

Моя сильная маленькая птичка сломлена. Ее бледная кожа покрыта черными, синими и фиолетовыми синяками. Некоторыми из них я горжусь, как следом от укуса или моих ладоней, а некоторые приводят меня в бешенство.

Припухлость от ладони Уайлда у нее на щеке — главный из них, порез на плече занимает второе место. Мне хочется вернуть с того света его и того его дружка с ножом и снова с ними столкнуться, поиграть, как кот с мышью. Хотя бы Луна помогла мне расправиться с первым, сломав ногой его шею.

Но до прибытия в безопасный Дарк Корнер я буду волноваться не только из-за ее ран. Прошла почти неделя, и она непозволительно теряет вес. Ее позвоночник выступает сильнее, скулы заострились. Лиф, который я порвал, все еще подходит ей только благодаря моим усилиям, потому что я стянул его фатином, как корсет, прорезав в нем дырки. Он так сильно прилегает к ее худому телу и поднимает грудь так высоко, что я удивляюсь тому, как она вообще дышит. Я хочу снять его с нее, как только мы будем в безопасности. Когда-то бывшие белыми ткань и остатки перьев теперь почти стали черными от болотной грязи и темной