Игра на двоих - Татьяна Тальская

веки опухли. Я три раза сходила в душ, просто чтобы прийти в себя. Я рыдаю так, что грудь болит, и не могу остановиться. Я уже думаю, что мне, наверное, нужно выпить снотворное, потому что иначе я сойду с ума. Я слишком хорошо помню боль потери.

Кровать скрипнула — Даня забирается ко мне сзади, в боксерах, с голым торсом.

— Малыш… — шепчет он и прижимает меня.

— Прости, — бормочу я.

Он держит крепче, и я закрываю глаза, благодарная за тепло. Долго он просто обнимает меня, пока я плачу. Иногда убирает волосы с моего лба и смотрит вниз, будто пытается понять, как меня собрать.

— Скажи, как сделать так, чтобы стало легче? — шепчет он.

— Никак.

Он вытирает мне слезы, продолжает обнимать.

И вдруг я чувствую это снова. Я хмурюсь. Еще раз. Что?.. Он… возбужден. Я напрягаюсь.

— Дай мне сделать тебе лучше, — шепчет он.

Я смотрю на него в темноте.

— Дай мне забрать твою боль хотя бы на время.

Я морщу лоб, а он берет мою руку и ведет вниз — по животу, ниже, под резинку трусов. Мы смотрим друг на друга. У меня перехватывает дыхание, и пальцы сами сжимаются.

— Дай мне тебя любить, — шепчет он и целует меня.

И вдруг меня будто ошпаривает.

— Стоп, — шепчу я. — Даня, стоп.

Я резко отстраняюсь. Что я делаю?

— Я не хочу… — я заикаюсь в панике. — Мое тело… оно даже не мое, чтобы отдавать его тебе. Оно… Ильи.

Даня тяжело выдыхает.

— Он с другой женщиной, Катя. Он не вернется. Они, наверное, сейчас вместе…

Меня передергивает от образа.

— Я пытаюсь помочь тебе, — шепчет Даня.

— Ты пытаешься переспать со мной.

— Чтобы ты его забыла.

— Пожалуйста… не надо.

Он вылезает из кровати, ставит руки на бедра.

— Я правда хотел помочь.

Я поворачиваюсь к стене.

— Я знаю.

Он садится на стул в углу.

— Я не оставлю тебя одну.

Я киваю. Мне важно, что он рядом… но не в моей кровати. Я бы себе этого не простила. Даже если об этом никто не узнает. Но мне не все равно. Я не врала. Мое тело принадлежит Илье. Хочет он этого или нет.

В воскресенье утром я сижу в переполненной кофейне. Я встала рано, сходила в зал, и мне чуть легче. Передо мной шоколадный маффин и кофе.

Мы с Даней поговорили, и я верю ему: он правда хотел меня утешить. И, может быть, где-то внутри я даже думаю: «А вдруг это помогло бы забыть?»

Телефон снова пиликает. И у меня холодеет внутри. Эдик.

Я не отвечаю. Приходит еще одно уведомление. Я не хочу с ним говорить, потому что он расскажет про нее. Я разрываю с ним тоже. Мне надоело вранье. Эта игра, очевидно, мне не подходит.

Еще уведомление. Я закрываю глаза. Уйди. Дрожащей рукой поднимаю кофе к губам — снова уведомление. Ладно. Пусть. Я просто добью это, и все.

Открываю сообщение.

Привет, Пинки. Прости, что пропал. Был занят. Я скучал.

От этих слов меня снова пронзает боль, и слезы, которые я так гордо решила уже не выплакивать, возвращаются.

Я начинаю печатать, но экран расплывается. Я кладу телефон на стол и зло вытираю слезы. Нет. Я должна знать.

Пишу:

Как твоя художница?

Ответ прилетает мгновенно:

Мне все равно.

Я хмурюсь.

Почему? Потому что она — не ты.

Что?..

О чем ты?

Ответ:

Я люблю тебя, Пинки. Или мне лучше сказать — Катя?

Я резко откидываюсь на спинку стула. Что?!

Еще сообщение:

Ты будешь есть этот шоколадный маффин или он мой?

Я поднимаю глаза. Илья сидит за столиком напротив.

Он смотрит на меня и мягко улыбается — так, будто все нормально. Будто он не разбил мое сердце вдребезги. И во мне что-то заклинивает. Я вскакиваю и стремительно выхожу из кофейни на улицу.

— Катя! — кричит он, догоняя. — Катя, вернись!

Я не хочу слышать его слова. Не хочу видеть его. Не хочу быть рядом. Я быстро перехожу дорогу и иду в парк, мне нужно уйти как можно дальше.

— Катя! — его голос уже ближе.

Я бегу.

— Катя! — он задыхается. — Катя, остановись!

Илья хватает меня за руку. Я резко разворачиваюсь и замахиваюсь.

— Отойди от меня! — ору я сквозь слезы как ненормальная.

Он тяжело дышит, пытается восстановить дыхание. Глаза расширены.

— Я люблю тебя.

— Не смей говорить мне это! — кричу я.

Он сглатывает.

— Мне нужно было поехать. Мне нужно было знать.

— Теперь знаешь.

— Это ты.

Я отступаю на шаг.

— Тебе понадобилась неделя в ее постели, чтобы это понять? — шиплю я.

— Нет, — он запинается, выбирает слова. — Там… ничего не было. Не было… химии.

Я вскидываю руки.

— Это должно меня порадовать? — рыдаю я. — Ты издеваешься?

Он опускает плечи и будто моментально стареет на десять лет.

— Я пытался…

— Ты всегда будешь таким, Илья, — говорю я сквозь слезы. — Ты всегда будешь гнаться за сказкой… за художницей, за балериной, за певицей… за «необыкновенным».

Он делает шаг ко мне.

— Ты и есть необыкновенная.

— Нет! — я почти кричу. — Я обычная. Я просто симпатичная девчонка, которая тебе понравилась в спортивной форме. И все!

Он качает головой, как будто не может подобрать слов.

— Мы можем это пережить.

— Нет.

Он кидается ко мне и обнимает, хотя я вырываюсь.

— Я люблю тебя! — говорит он, голос срывается. — Я люблю тебя. Не делай этого.

Мы боремся, он пытается удержать меня, а я не могу дышать.

— Не делай этого…

— Это уже сделано! — кричу я и наконец вырываюсь. — Ты сделал это в тот момент, когда сел в самолет. Все. Конец. Я не запасной вариант, Илья.

Он замирает.

— Тем более твой, — бросаю я зло. — Ты думаешь, я смогу быть с человеком, который будет отодвигать меня в сторону каждый раз, когда увидит что-то новое и блестящее?

Мы смотрим друг на друга: я — в слезах, он — с раздувающимися ноздрями, пытается держать себя в руках.

— Клянусь тебе…

Щелкает затвор камеры. Мы оба резко поворачиваемся: фотограф снимает нас на телефон.

— Отдай! — рычит Илья.

Фотограф разворачивается и убегает. О нет!

Илья срывается за ним. Он догоняет мужчину, валит на землю, вокруг шумят люди. Илья вырывает телефон, с размаху разбивает его об асфальт.

Фотограф поднимается, орет что-то, и Илья бьет его в лицо. Еще раз. И еще.

Я отступаю, сердце колотится. Что происходит? Я разворачиваюсь и бегу.

Глава 24

— Ваш брат и адвокат ждут внизу, вы свободны, — говорит