Пламя ада - Кармен Мола

– Но только мы знали, что Бру и Лойнас были сторонниками отмены рабства, – возразил Олосага. – Для остальных она была обычной владелицей плантаций, а он – адвокатом, защищавшим плантаторов. Следовательно, в глазах общества оба они были сторонниками рабства. Убийцей может быть, например, африканец, раб. Власти быстро скрыли тело, но есть основания полагать, что была еще одна жертва – Коллантес, работорговец, приехавший из Соединенных Штатов. Здесь, на острове, он жестоко обращался со своими рабами… Демон, о котором идет речь в рукописи, белый или черный, устроил настоящий ад на восточной кофейной плантации. Это глухое место, будто остров внутри острова.

– Если это так, Рикардо следует исключить из числа виновных, – заметил Мауро.

– Об этом напишут в завтрашних газетах. Некоторые охотники за рабами подтвердили, что он в вашей группе беглецов. – Кастро налил себе еще немного бренди. – Рикардо будет оправдан и сможет наслаждаться свободой, которую подарила ему сеньорита Бру.

– Вместе со своей семьей, – добавил Олосага. – В следующий четверг Освальд Пайк объявит об освобождении всех рабов на сахарном заводе «Санта Роса». Насколько мне известно, у Рикардо там мать и брат.

– Он заслужил хоть немного радости после всего, что произошло, – сказал Мауро. – Я был бы рад присутствовать при воссоединении их семьи.

– Возможно, вам это удастся. Мы хотим, чтобы вы отправились в «Санта Росу» и были там в этот исторический день, – сказал Олосага.

– Но зачем?

– Сеньорита Бру спрятала рукопись у себя дома, в алом секретере. А если ее там нет, возможно, Леонор Морелл знает, где она. Может быть, бумаги уже у нее.

– Но меня никто не приглашал в «Санта Росу»…

– Я добуду приглашение на имя Мануэля Сантоме, – сказал Кастро. Очевидно, врач был в курсе сделки, которую Мауро заключил с Лойнасом. – Мы понимаем, что это очень опасно… Что, если кто-нибудь раскроет вашу настоящую личность? Но я представлю вас обществу как моего протеже. Мануэль Сантоме вне подозрений, никому не будет дела до того, что он работает у меня консультантом.

– Больше всего меня беспокоит другое, – признался Мауро. – Эта рукопись… Кажется, все, кто пытался ее найти, теперь мертвы.

– Значит, Леонор Морелл тоже в опасности.

Мауро не нужно было слышать слова Кастро. Тревога и так не давала ему покоя. Он думал о том, как слова, написанные на бумаге, могут таить в себе столько опасностей. В рукописи содержалось описание зверств демона, который, говорят, прибыл откуда-то на остров и создал царство ужаса на восточном сахарном заводе. Мауро был уверен, что кожа у демона белая. И возможно, он прямо сейчас выслеживает Леонор. Мауро знал, что отыщет ее, хотя и не мог бы сказать, делает он это ради освобождения рабов или потому что испытывает острую потребность защитить Леонор, снова быть с ней. Коснуться ее белой, как вереск, кожи.

41

– Покончить с рабством – значит покончить с Кубой, с производством кофе, сахара, какао… Это приведет к разорению колонии!

Арсенио Боада говорил это по привычке – он знал, что именно этого от него все и ждут. Мало кто воспринимал его слова всерьез, не говоря уже об Освальде Пайке, который созвал гостей, чтобы они увидели освобождение рабов. Наступил вечер. В саду, окружавшем особняк, устроили небольшой банкет с прохладительными напитками, соками и выдержанным ромом, в котором чувствовались нотки шоколада, дерева и кожи. В этом роме Боада находил убежище, когда меланхолия охватывала его.

– Если без рабов дело перестанет приносить прибыль, самое время задуматься о переменах, – заметил Пайк. – Оно не может быть основано на эксплуатации. Зарплата должна выплачиваться из прибыли. Если это невозможно, значит, дело плохо продумано. Мы все знаем, что в состоянии платить за работу, наша прибыль просто возмутительно высока.

– А что черные станут делать с этими деньгами? – возразил Боада. – Похоже, все быстро забыли о смерти Амалии и Лойнаса! Всем известно, что рабы – дикари, мы видели их на наших плантациях… Освободить их – все равно что спустить с цепи стаю бешеных псов. Это самоубийство!

Кандидо Серра предпочитал избегать споров и расистских речей. Их слышит слишком много людей, которые навешивают на говорящих ярлыки, подобно детям, которые, готовясь к игрушечному сражению, расставляют солдатиков по разные стороны поля боя. Кандидо молчал, когда Мигель де Альдама, креол, обладатель одного из крупнейших состояний на Кубе, завел разговор об испанской политике. После смерти О'Доннелла партия Либерального союза сблизилась с партиями демократов и прогрессистов и по инициативе генерала Прима подписала Остендский пакт с целью свержения монархии Изабеллы II – после событий «сержантады» в Сан-Хиле.

– И вы уже знаете, каков первый пункт этого договора, – напомнил им Альдама. – Свергнуть монархию и разрушить ее политическую структуру. То, что генерал Серрано похоронил свои проблемы вместе с Примом, означает лишь одно: времена меняются, сеньор Боада. Пора смириться с тем, что старое умирает, а на его место приходит новое.

– Какое еще «новое»? В Испании люди убивают друг друга, а американцы и англичане приезжают на Кубу и навязывают нам свои законы, как будто мы – неразумные дикари в набедренных повязках! – запротестовал Боада.

– Вы заговорили как истинный сторонник независимости, – с нотками сарказма заметил Освальд Пайк.

Стоя неподалеку от них, Леонор пила сок и беседовала с женой одного из плантаторов. Она посмотрела на своего мужа: Кандидо явно было не по себе – он все еще переживал из-за смерти своего адвоката. Привязанность Леонор к нему возросла, когда она узнала, что он разделяет идеалы борьбы за освобождение рабов. Привязанность, которой, как она думала, никогда не будет места в ее душе, тем более после того, как он обошелся с ней. Кандидо не раскаялся, но взял на себя часть вины, хотя в этом браке он отдал ей все, что у него было, а взамен не получил ничего, кроме отстраненности, молчания и поводов для ревности. Появление маленького Лопе стало поводом для перемирия, в котором они оба нуждались, а тот факт, что за суровой внешностью Кандидо скрывался борец за свободу, мог стать первым камнем, заложенным в основание моста между ними.

Атмосфера накалялась. Арсенио Боада не соглашался с доводами Пайка и Альдамы, повышал голос и продолжал выпады против отмены рабства. Леонор дождалась момента, когда спор стал совсем жарким, и решила незаметно уйти.

– Прошу прощения, я поднимусь в свою комнату за шалью, – обратилась она к жене плантатора, с которой разговаривала.

– В такую жару? – удивилась та.

– Я часто зябну после наступления сумерек.

Когда Леонор зашла в