Дракон отдал мое место другой - Виолетта Вейл

— Я не распоряжаюсь.

— Пока.

— Элинар.

— Нет. Послушайте меня внимательно. Если в вас что-то и правда возвращается, если память рвется обратно через места, имена и чужое присутствие, это не значит, что теперь вам можно приходить ко мне с собственничеством раньше, чем с правдой. Я не стану женщиной, которую внезапно начинают охранять и оттаскивать от других просто потому, что в вас зашевелилось утраченное.

Тишина в галерее стала почти болезненной.

Даже Дамир чуть отвел взгляд, будто понимал: дальше разговор уже не про него.

Кайран смотрел на меня так, будто я только что ударила его туда, где в нем действительно не было защиты.

— Я не это… — начал он.

— Именно это, — перебила я. — Вы ревнуете.

Он замер.

Я продолжила, тихо, но так, чтобы услышал только он и, может быть, Дамир, стоявший рядом слишком спокойно, чтобы не услышать.

— И вы ревнуете не потому, что вспомнили меня до конца. А потому, что тело и зверь уже рвутся к тому, что голова еще не успела признать своим утраченно. Это не одно и то же. И я не позволю вам спутать это со мной.

Он побледнел не сильно. Но достаточно.

Дамир сделал шаг назад.

— Кажется, мое присутствие уже выполнило все, что должно было.

— Да, — сказала я, не глядя на него. — Благодарю.

Кайран перевел на него тяжелый взгляд.

— Мы еще договорим.

— Разумеется, милорд, — ответил Дамир. — Но, надеюсь, не о том, кто из нас стоял ближе к карте. Это было бы слишком мелко даже для такого вечера.

И ушел.

Мудро.

Потому что дальше действительно уже не было места третьему.

Я осталась с Кайраном среди портретов мертвых мужчин рода, чая, которого никто так и не допил, и той густой тишины, которая всегда остается после момента, когда правда оказывается сказана раньше, чем к ней успели приготовиться.

— Ты довольна? — спросил он.

— Нет.

— Но хотела этого.

— Да.

— Зачем?

Я скрестила руки на груди.

— Чтобы увидеть, насколько вы уже мой не только по украденной памяти, но и по живому отклику. И чтобы самой не забыть: если вас толкнуть правильно, вы первым делом идете не к правде, а к праву на меня.

Его лицо стало жестче.

— Я не говорил о праве.

— Вы сказали “пойдем” так, будто все уже решено.

— Потому что хотел поговорить без свидетелей.

— Нет. Потому что вам стало невыносимо видеть, как рядом со мной стоит другой мужчина и говорит со мной не вашим языком.

Он молчал.

Вот и все.

Иногда мужская гордость не умеет спорить с тем, что слишком точно названо.

— Значит, я права, — сказала я.

— Да.

Это “да” вышло глухо. Почти яростно. Но именно поэтому и честно.

— И вам это не нравится.

— Нет.

— Мне тоже.

— Почему?

— Потому что это полезно для схемы. Слишком полезно. Достаточно подставить рядом со мной правильного мужчину, и вы уже готовы забыть, что вообще пришли искать в себе выжженную правду, а не только вытеснять соперника из моего поля зрения.

Он шагнул ближе.

— Я не соперника вытеснял.

— А что?

Он открыл рот. И закрыл.

Правильно.

Пусть сам услышит, как пусто звучит любая попытка смягчить это.

— Вот именно, — сказала я.

— Элинар.

— Нет. Сегодня слушаете вы. Если у вас действительно что-то возвращается, вы не имеете права превращать меня в быстрый путь к собственным воспоминаниям через ревность, прикосновения или силу. Не после всего. Не после того, как меня уже пытались вычистить из дома, а потом убить красиво.

Он смотрел на меня так, будто каждое слово входило слишком глубоко.

— Я понял.

— Нет. Вы только начали.

— Хорошо. Тогда говори дальше.

— Дальше? Хорошо. Дальше я скажу вам то, что вы должны были понять сами. Если другой мужчина рядом со мной вызывает в вас такую реакцию, значит, в вас живо не право. Потеря. И пока вы не научитесь различать эти две вещи, ко мне не подходите ближе, чем сейчас.

Он замер. Потому что да. Это было уже не про игру. Не про ловушку. Не про Дамира. Это было то, чего он сам боялся назвать.

Потеря.

Не будущая.

Уже совершившаяся когда-то внутри него, только тогда ее выжгли так, чтобы он не смог оформить это словами.

— Я не хочу, чтобы тебя касался кто-то другой, — сказал он вдруг очень тихо.

Я закрыла глаза на одно дыхание.

Вот оно.

Голое. Неправильное. Слишком рано.

— Плохо, — ответила я.

— Почему?

— Потому что это все еще не правда до конца. Это только ее первый, самый телесный и самый опасный слой. И потому что я не обязана лечить его вам своим присутствием.

Он провел рукой по лицу.

— Что мне тогда делать?

Я посмотрела на него спокойно.

— Ревновать молча. Вспоминать честно. И не трогать меня, пока не сможете сказать мне не “не хочу, чтобы тебя касался кто-то другой”, а “я знаю, что у нас было, и знаю, что у меня это украли”.

Он долго молчал.

Очень долго.

Потом кивнул.

— Хорошо.

— Хорошо?

— Да.

— И вы правда сможете так?

Он горько усмехнулся.

— Нет. Но попытаюсь.

Вот за такие ответы я и не могла полностью его ненавидеть ровно. Слишком прямые. Слишком поздние. Слишком человеческие в моменты, когда мне было бы легче, будь он просто очередным красивым чудовищем рода.

— Тогда пробуйте подальше от меня, — сказала я.

И пошла к двери.

— Элинар.

Я остановилась.

— Что?

— Дамир не опасен для тебя?

Я все-таки обернулась.

— Вы сейчас серьезно?

— Да.

— Нет. Он опасен для вас. Потому что рядом с ним вам приходится видеть себя не единственным мужчиной, через которого ко мне можно подойти.

Это ударило точно. И я не пожалела.

Потому что пусть лучше он носит эту боль в чистом виде, чем снова попытается утопить ее во мне.

— Ясно, — сказал он.

— Не думаю. Но хоть что-то.

И ушла, оставив его среди карт, чая и собственного слишком живого, слишком раннего чувства.

Когда я вернулась в покои, Нира сразу поняла по моему лицу: случилось именно то, ради чего все и затевалось.