Пара - Эли Хейзелвуд

Радость разливается по венам так сильно, что в машине становится тесно. Я стараюсь удержать её внутри, выпуская понемногу с каждым вдохом.

— Нет, — наконец говорю я. И впервые за многие месяцы могу произнести это по-настоящему. — Как выяснилось, я не умираю.

— Окей. Хорошо, — отвечает она коротко.

— Бренна, — говорю я после паузы, — Мы можем заехать в магазин?

— Конечно. А зачем?

— Я просто… — по щеке катится слеза, а я прикрываю улыбку рукой. — Только что поняла, что мне нужен солнцезащитный крем.

***

Остаток дня я провожу одна в хижине.

Периодически мимо проходят патрулирующие оборотни. Кто-то из знакомых, кто-то впервые представляется. Все до единого голые.

Кажется, я начинаю привыкать к образу жизни Северо-Западной стаи, потому что почти не замечаю этого.

Они проверяют, всё ли у меня в порядке, не нужно ли чего-то. Задают одни и те же вопросы, в одном и том же порядке, одними и теми же словами. Так что ясно, чьи уши за ними стоят. Того самого мужчины, который их послал.

Я звоню Ане. Потом Ане и Мизери. Потом только Мизери.

И с трудом сдерживаюсь, чтобы не рассказать им, что мне больше не нужен костюм-гриб для захоронения.

Но нельзя делиться продолжением истории, если они ещё не посмотрели первую часть.

Я хлопочу по дому: застилаю постель, открываю холодильник, просто чтобы ещё раз с любовью взглянуть на эскимо в форме единорога, что всё ещё гордо лежат на полке.

Играю на пианино, убеждённая, что бедный инструмент втайне смущён моей игрой. Ведь в сравнении с тем, как играет его хозяин, я звучy как ребёнок с кастрюлей.

Стараюсь не думать о его руках.

Затем засыпаю и молюсь, чтобы не проснуться снова в пламени. Или в жаре, которую невозможно унять.

«Приливы», — сказала Лайла. — «Эти вспышки случаются перед самой течкой. Обычно они кратковременны, но очень интенсивны. Полагаю, твои прежние приступы лихорадки могли быть именно ими».

Коэн возвращается незадолго до заката, когда я ломаю голову над старым, наполовину заполненным кроссвордом, найденным под его кроватью.

У меня была готова целая речь о том, что случилось прошлой ночью, о том, как внезапно продлилась моя жизнь. О том, что я не хотела, чтобы он нарушал клятву. Что мне жаль, что ему пришлось разбираться с вампирскими отрядами, охотившимися на меня. И что я, конечно, собиралась отчитать его за то, что он почти десять лет не мог вспомнить ответ на «пять букв, горизонтально: убывающий предел».

Но когда он входит с тёмными кругами под глазами, с растрёпанными волосами, открытый, усталый, настоящий.. всё, что я могу вымолвить

— Я приготовила нам ужин.

Он оборачивается. Смотрит прямо на меня.

— Да? — его голос насторожен.

— Ага.

— Соул сказал, что ты последние четыре часа спала.

— Я соврала, — говорю я. — В этом я хороша, ты же знаешь. И когда в дверь постучал уже четвёртый человек с вопросом, не нужно ли мне чего-нибудь, я поняла что хватит. Что с тобой случилось?

На его серой рубашке с длинным рукавом расплылось большое тёмное пятно. Он бросает на него рассеянный взгляд, будто совсем о нём забыл.

— Пойду переоденусь.

Чем ближе я подхожу, тем отчётливее чувствую запах медный, резкий оттенок свежей крови оборотня, такой непохожий на железо в моей.

— Ага, конечно. Просто царапина, — бормочу я. — Ты доказал свою альфа-несокрушимость. У тебя такой высокий болевой порог, что он, наверное, сам удивляется, видим ли мы с тобой одно и то же. Я впечатлена. Теперь снимай рубашку.

— А если я смертельно ранен? — Его бровь чуть поднимается. — Что ты тогда будешь делать, доктор?

Я театрально вздыхаю, изображая ужас:

— Разве не очевидно? Я притворюсь, будто прекрасно разбираюсь в анатомии оборотней, начну громко рассуждать, стоит ли зашивать рану, приду к выводу, что не стоит, потому что вообще не представляю, как швы работают. Затем ваткой обработаю место вокруг, старательно игнорируя самые мерзкие части. И, что самое важное, не уйду, пока не получу диплом помощника врача. Возражения?

Он прячет улыбку, но я всё равно её замечаю, даже когда он заносит руки за спину, хватается за край рубашки и снимает её.

Рана не просто царапина, но и не такая страшная, как можно было бы подумать, глядя на кровь.

— Мы заживаем быстро, — тихо говорит он.

Но прошлой ночью на его коже не было ни единого пореза. Та часть под рёбрами была гладкой и невредимой. Хотя что я понимаю? Мне ведь нельзя было его касаться. Я сама себя трогала, пока никто не заботился о нём. Несправедливо до боли, до крика.

— Что произошло? — спрашиваю я.

— Вампиры.

— Я думала, они все…

— Мертвы? — подсказывает он.

Я киваю.

— Мы оставили нескольких в живых, чтобы допросить. Но у одного верёвки оказались слишком слабо затянуты.

— И потом?

— Потом он уже не был жив. Ничего особенного.

Он скрывается в спальне, а я вздрагиваю, глядя на кровь, того же густого цвета, что и у Мизери. Отвлекаюсь. Ставлю ужин разогреваться, накрываю на стол то немногое, что есть из посуды, начинаю мыть…

Коэн появляется за моей спиной. Его ладони ложатся мне на бёдра с двух сторон. Я вздрагиваю, стакан выскальзывает из руки, падает в раковину, но, к счастью, не разбивается. Он почти не прикасается ко мне, и всё же в этом жесте такая тихая, до боли обыденная интимность, что сердце сжимается.

А когда он нежно касается носом моих волос, я просто рассыпаюсь в прах. Его голос хриплый, как растёртый в порошок кофе:

— Почему мне кажется, что ты снова играешь в «папу и маму», убийца?

Потому что именно этим я и занимаюсь. Играю.

— Прости, — говорю я, чувствуя сухость во рту. — Я не хотела…

— Да ладно тебе. Я же не сказал, чтобы ты переставала.

Я выключаю воду и оборачиваюсь. Он уже смыл кровь и