Пара - Эли Хейзелвуд

надел джинсы и фланелевую рубашку, расстёгнутую на груди. Взгляд, которым мы встречаемся, говорит больше любых слов. Его можно свести к нескольким коротким: Это неправильно. Но мы всё равно это сделаем.

Я тянусь к нему и начинаю застёгивать рубашку. Каждая пуговица как новое решение, как будто я вырезаю из реальности всё лишнее, оставляя только нас и этот момент. Только нас двоих.

А потом, когда он пробует первый кусок ужина, его лицо бесценно.

— Блять!

Я сияю.

— Ты куда лучше Мизери. Мне всё равно, что вампиры не едят. Я до конца жизни буду принимать ее отказ от моей еды как личное оскорбление.

— Святой пиздец, — бормочет он, набивая рот пастой с мясным соусом.

И я подумываю, не сделать ли фото и не приклеить ли в скрапбук. Да, я писала статьи, получала награды, разоблачала махинации и судебные аферы, но…

Ладно. Возможно, я до сих пор этим горжусь. Но наблюдать, как он ест то, что приготовила я не менее приятно.

Почему меня вообще волнует мнение какого-то мужика?

Потому что он не какой-то мужик.

— В убежище нам не разрешали готовить самим, — говорю я. — Так что для меня кулинария почти акт бунта. И при этом даже не надо одеваться и выходить из дома.

— Пожалуйста, продолжай бунтовать, — отвечает он, жуя, и я решаю просто насладиться этим моментом.

Я спрашиваю, умеет ли он готовить. Он говорит, что нет, но я не верю. Не после того, как он играл на пианино. Он качает головой, это его способ смеяться, когда не хочет показывать, как сильно я его забавляю.

— Не верю, что ты дал мне сыграть аккорд до мажор. Почему ты вообще так хорошо играешь?

— Отец преподавал музыку.

— А соврал потому, что…?

— Ты спросила не «умею ли я», а «играю ли». А до этой недели я не играл много лет.

— Господи, ненавижу тебя.

— Конечно.

Потом я снова усаживаюсь на кухонный стол, пока Коэн моет посуду.

— У меня, между прочим, есть мебель, — замечает он, кивая на два стула, занесённые с веранды.

— А мне здесь нравится больше, — отвечаю я, постукивая пальцами по каменной столешнице.

— Люди вообще не умеют нормально сидеть?

— А оборотни не могут не лезть в чужие дела?

Он брызгает в меня мыльной пеной, я смеюсь и прикрываюсь руками.

Потом я завариваю нам чай. Он требует добавить побольше сахара, и мы пьём из одной кружки, сидя на ступеньках террасы, уже после заката. Его губы касаются тех же капель воды, что и мои.

— Не верю, что ты пьёшь черный кофе и сладкий чай. — говорю я.

— Я не пью чёрный кофе.

— Что? С каких пор?

— С тех пор, как вообще начал пить кофе.

— Но… я же всегда делала тебе чёрный.

— И он был отвратителен.

Я хмурюсь.

— Ты уверен, что тебе не нравится чёрный? Как настоящему мужчине?

Он приподнимает бровь.

— Не знал, что есть научно доказанная связь между мужественностью и тем, какой ты пьёшь кофе.

— Её и нет. Но ты ведь должен быть настолько пропитан токсичной маскулинностью, что этого не знал. А я та, кто тебя просвещает.

Его взгляд ощущается, как поцелуй. Сильнее любого поцелуя, который я когда-либо испытывала.

— Ты правда умеешь действовать на нервы, да? — произносит он.

Я улыбаюсь так широко, что у меня болят щёки.

— А чем ты вообще занимаешься, когда меня нет рядом?

— Хороший вопрос. Когда тебя нет, вся стая просто сидит и крутит пальцами…

— Да ладно тебе, — я толкаю его локтем в бицепс. — Ты же знаешь, о чём я. В чём состоит твоя миссия? Как выглядит типичный день Альфы? Ты просыпаешься, и первое, что делаешь это…?

— Преследую белку, о которой уже упоминал.

— Коэн. Не заставляй меня тайком читать твой дневник.

Он пожимает плечами, делает ещё глоток, словно обдумывая.

— Зависит от дня. Хорошо слаженная стая как смазанная машина. У каждого своя роль, своя компетенция, своя работа. Многое можно делегировать, но на Альфе всё равно остаётся основная часть. Каждый раз, когда что-то идёт не так, когда нужно принять решение, я должен быть там.

Я смотрю на него. На его прямой нос, на форму глаз. Как возможно, что он кажется мне ещё привлекательнее, чем в день нашей первой встречи?

— А ты когда-нибудь задумывался… ну, сам знаешь…

— Нет. Не задумывался.

Я придвигаюсь ближе, почти шепотом:

— Никогда не думал стать настоящим диктатором? Ну, по полной. Десятиметровая бронзовая статуя Коэна, почтовые марки с твоим лицом, второе имя каждого ребёнка Коэн, девиз каждого выпускного бала: «Коэн». Еженедельные обязательные парады с надувными Коэнами…

— Ты закончила?

Я вздыхаю.

— У кого есть власть, у того нет воображения. Хочешь печеньку?

Я нашла в его шкафу огромные овсяные печенья, очередной сувенир от Аны. Немного подсохшие, но съедобные. Съедаю почти всё, потом, сделав жалобное лицо, протягиваю ему оставшийся кусочек. Его губы касаются моих пальцев, и я навсегда запоминаю это ощущение. Лёгкое прикосновение губ, тёплое дыхание.

Я убираю руку. Слушаю, как он перечисляет места на своей территории, которые хочет мне показать, и сжимаю кулак, будто пытаюсь удержать в ладони тепло его касания. Уже поздно, морской бриз заставляет меня зябко поёжиться, но я не хочу идти внутрь. Боюсь, что тогда всё закончится, он уйдёт в свою комнату, две двери и коридор между нами.

Я поднимаю кулаки:

— Выбирай.

— Нет.

— Ну пожааалуйста. — он выбирает правую руку.

— Поздравляю, — говорю я. — Мы будем вместе разгадывать кроссворд.

Он стонет.

— А что было во втором кулаке?

— Экскурсия по твоему магазину.

— Почему я всегда выбираю неправильно? — вздыхает он, но мы идем в дом, садимся на диван и я беру новый кроссворд.

— Должно быть, тебе ужасно стыдно, — говорю я и утешительно