Душа для возрождения - Опал Рейн

Эмери плакала отвратительно и уродливо, и это было еще заметнее из-за того, что ее кожа была нежной и светлой.

— Но я сильно похудела, так как до всего этого была довольно пухлой, так что, наверное, это хорошо.

С закрытыми глазами, чтобы не смотреть на Инграма, она изобразила фальшивую улыбку и показала большой палец вверх. Шутка была неуместной, и от нее она заплакала только сильнее, потому что знала: она делает это лишь для того, чтобы справиться со своими чувствами.

— И хотя я только что потеряла всё, я всё равно не хотела умирать. Это странно, но это заставило меня еще сильнее отчаянно хотеть жить. Может быть, по неправильным причинам, но воспоминания и кошмары пожирали меня, и я думала, что если я снова найду того Демона и убью его, это позволит мне забыть. Поэтому я вступила в гильдию Истребителей демонов в восточном секторе, вдали от моря и моего родного города. Я хотела, чтобы они помогли мне перестать бояться, и если бы я умела сражаться, я бы чувствовала себя в большей безопасности.

Вот, она рассказала свою историю.

Молчание Инграма дало ей возможность взять себя в руки.

И всё же это лишь заставило ее задержаться на своем прошлом. На всем плохом, что произошло.

С тех пор она пережила гораздо больше. Она чуть не погибла несколько раз из-за гильдии, и ее похитили бандиты, когда ее команду вызвали остановить набеги на соседний город. Она видела больше смертей, больше крови и потеряла многих друзей.

Ее жизнь была поистине неприятной.

Но она моя.

Никто не мог ее отнять. Никто не мог ее изменить. И если то, что она проживает ее, означает, что кому-то другому не придется этого делать, она будет жить.

Ее ошибки были ее бременем, а ее жизнь — искуплением за них. Она была всем, что осталось от ее родителей и Гидеона, и до последнего вздоха она будет бороться за свою жизнь и мстить за них, убивая Демонов в их честь.

За последние восемь лет она перестала быть глупой маленькой девочкой, которая тайком ускользает посреди ночи туда, где обитают Демоны, и поумнела. Она искала знания, тонула в книгах и следила за тем, чтобы использовать свой мозг и здравый смысл во всем, что делала.

По крайней мере, она пыталась.

Так почему же она здесь с Сумеречным Странником?

Сделала ли она правильный выбор, или это была очередная ошибка? Я больше не знаю, что делаю.

Осознание того, что Инграм, вероятно, смотрит на нее, заставляло ее чувствовать себя так, словно ее разглядывают под микроскопом в худший момент ее жизни. Он даже перестал идти, и она не знала, как долго он просто стоял там, держа ее на руках и глядя на нее.

Из ее груди вырвался всхлип, и когда она попыталась вытереть лицо, то ободрала свои лицевые шрамы рукавом формы.

— П-почему ты о-остановился? — спросила она слабым, хриплым голосом.

Вместо того чтобы продолжить путь, Инграм опустился на колени на землю. Одновременно с этим он осторожно, стараясь не задеть ее раны, пересадил ее так, что ее ноги обвили его узкую талию. Ее руки оказались зажаты между ними, он положил ее подбородок себе на плечо, и сделал то же самое, но со своим клювом.

Он крепко обнял ее.

— Я не знаю, что сказать, чтобы избавить тебя от этой боли, — произнес он с мрачной нежностью. — Но я могу обнять тебя, как ты это сделала для меня.

В прошлом многие люди обнимали Эмери, чтобы утешить, но это мало помогало. Они говорили ей, что понимают, или что всё будет хорошо, и она не могла проглотить их ложь.

И всё же этот Сумеречный Странник действительно понимал. Он любил, и он терял. Он прошел через мучения и вышел с другой стороны изменившимся и сломленным — как и она. Ему не нужно было говорить ей об этом, ему не нужны были слова.

Вот почему, когда она высвободила руки из пространства между ними и обвила ими его череп, из нее вырвался содрогающийся, опустошающий плач. Вцепившись в короткий мех на его затылке, она зашлась рыданиями у него на груди.

Она зарылась лицом в мягкие чешуйки на боках его жилистой шеи, крепче сжала его всеми конечностями и прильнула к первому существу, которое по-настоящему подарило ей утешение своими сочувствующими объятиями. Как бы это ни успокаивало, это было больно, но это была боль, приносящая катарсис.

Она рыдала, прижавшись к нему, мочила его чешую своими солеными слезами и впивалась ногтями в спины его жестких, шипастых плеч, притягивая его ближе. Он сжал ее в ответ, и этого было недостаточно, чтобы успокоить ее вздымающуюся грудь, но давление ощущалось как нечто невероятное.

Я хочу, чтобы он сжимал меня, пока не выдавит всю мою боль.

Несмотря на ее неподобающее поведение, она чувствовала, что ее не осуждают. Это позволило ей поделиться той своей стороной, которую она никогда не показывала другим. Поделиться этими жестокими и несправедливыми эмоциями с тем, кто был монстром, но при этом оказался чище всех, кого она когда-либо знала.

Он был огромным, сильным и пугающим. Его тело было слишком горячим для человека, слишком твердым и чешуйчатым, и всё же оно создавало одеяло безопасности, в которое она не куталась с тех пор, как была наивным подростком.

Даже его запах жженого сахара и коры гикори казался нечеловеческим, словно он был частью леса. И всё же его приятность пробивалась сквозь соленый привкус ее слез и давала ей что-то хорошее, на чем можно было сосредоточиться.

— Хотя у тебя и вороний череп, я очень рада, что у тебя нет крыльев, Инграм, — призналась она приглушенным шепотом, еще глубже вонзая ногти в его чешую. — Они бы меня напугали.

— У Алерона были крылья, — ответил он.

— О-они были из перьев?

— Да. Черные.

Эмери содрогнулась от отвращения при этой мысли; он бы напомнил ей о Демоне, который отнял у нее всё. В некоторых ее кошмарах эти мягкие, пушистые перья превращались в миллионы острых, крошечных кинжалов.

— Они были большими и успокаивающими, — продолжил он. — Когда я прятался в них, они закрывали от меня всё, кроме него. Мир исчезал, оставались только мы.

Боже. Как он может говорить об этом так, словно это что-то хорошее?

И всё