Душа для возрождения - Опал Рейн

Ее крик до сих пор звенел глухим эхом, и она поморщилась и извернулась, словно это могло помочь от него избавиться.

Ее дыхание стало поверхностным и резким, тогда как грудь Инграма полностью замерла — вероятно, чтобы не чувствовать запаха ее страха.

— Демон отпустил меня, чтобы схватить Гидеона, и я упала. — Нижняя губа Эмери задрожала. Образы, воспоминания не прекращались, и чем дольше она пыталась их отогнать, тем больше влаги проливалось из ее глаз, пропитывая длинные ресницы. — Когда я приземлилась, это было прямо рядом с тем местом, где я выронила масляную лампу.

Блядь, — выдохнула она, вздрогнув и крепко зажмурившись.

Она всё еще помнила хруст, который услышала, когда приземлилась на руку, закинув ее за голову, чтобы защититься. Она чувствовала жар яркого пламени, подбиравшегося всё ближе, пока она не рухнула в него на левый бок.

Оправившись от секундного оглушения после падения, первое, что она попыталась сделать, — это спастись, так как жидкий огонь цеплялся за ее кожу, одежду, волосы. Ее крик оглушал даже ее собственные барабанные перепонки, а отвратительный, обугленный запах ее собственной кожи обжигал ноздри изнутри.

Она едва услышала крик сверху, но огромное количество жидкости, вылившейся ей на голову, потушило самое сильное пламя, охватившее ее, прежде чем кто-то набросил на нее одеяло.

Правило «остановись, падай и катись» не пробилось сквозь ее агонию. Ни одна логичная мысль не смогла пробиться сквозь панику и боль. Она пыталась потушить пламя, беспорядочно хлопая по телу, и всё это время смотрела на огонь на своей руке, не в силах сообразить, как это сделать.

В то мгновение она не знала ничего, кроме того, как пузырится и кипит ее кожа. Запах горящего масла, кожи, волос и одежды. Всё, что она слышала, — это треск, прерываемый ее собственными криками.

— Я даже не успела осознать, что сломала руку, когда почувствовала только огненную агонию, — прошептала она дрожащим голосом.

Ей нужно было закончить рассказ; она уже рассказывала его раньше. Она сможет.

Эмери сделала глубокий, остужающий вдох.

— Я только позже узнала, что мой дом был в огне и что мои родители оказались заперты внутри. — Она понизила голос так, что он стал едва различим, и произнесла: — И только позже мне сказали, что большую часть моего лица спасла от расплавления кровь и внутренности Гидеона, упавшие мне на голову.

Эмери впилась ногтями в рубашку: ее сердце болело так сильно, что его невозможно было узнать. Ей хотелось вырвать его, приказать ему перестать болеть. Она жалела, что ее дыхание стало таким поверхностным и коротким, и что кожа внезапно не вспыхнула жаром во всех местах, где остались шрамы от той ночи.

С небольшой каплей горючего она, казалось, загорится и ей придется пережить эти ожоги заново.

— За одну ночь у меня отняли всю мою семью, мою личность, мою жизнь. Из-за Демона, из-за моей собственной глупости. Я провела месяцы в лазарете с ожогами двадцати пяти процентов тела. Те первые недели… я ничего не помню. А когда я наконец пришла в себя, мне пришлось узнать, что все, кто был мне дорог в этом мире, люди, без которых я не представляла своей жизни, ушли, и что всё это была моя вина. Меня каждый день мучает мысль, что последнее, что я сказала Гидеону, было оскорблением.

Узнать, что половина левой стороны ее лица и шеи покрыта ожогами третьей степени, было ужасающе, когда она впервые посмотрела в зеркало. Ожоги были также от бедра до самой груди, причем самые сильные — на плече и бицепсе.

Принять их было еще сложнее.

Она потеряла силу в руке, и ей до сих пор иногда было трудно двигать ею, чтобы шрамы не тянули. Они были стянутыми, впалыми, а в некоторые дни зудели, если она не давала им подышать воздухом.

Эмери пришлось научиться жить со всем этим, а также с неуверенностью в себе, которую это принесло, и рядом не было тех людей, которые были ей нужны больше всего, чтобы утешить ее.

Гидеон ушел, и его зеленые глаза больше никогда не будут смотреть на нее так, как раньше, с братской любовью. Она больше никогда не увидит, как его светлые, почти карамельного цвета волосы играют на ветру, и не почувствует, как его руки обнимают ее, прижимая к себе в крепком объятии.

Мир больше никогда не услышит, как он терзает гитару или поет, напившись в стельку, фальшиво и совершенно этого не осознавая.

Будь он жив, он был бы рядом с ней каждый божий день. Он бы гладил ее неповрежденную руку, кормил бы ее супом с ложечки и делал бы всё возможное, чтобы заставить ее смеяться над своими глупыми каламбурами и шутками.

А ее родители… хотя они уже старели, у них украли последние несколько лет их совместной жизни. Они бы сделали всё, что в их силах, чтобы ей было комфортно, и никогда бы не пытались заставить ее чувствовать себя виноватой за то, что она сделала это с собой.

Эти три человека любили бы ее безоговорочно, приняли бы ее и по-прежнему считали бы ее красивой.

Вместо этого мир стал холодным, одиноким и невыносимым. Он потемнел даже в самые яркие дни.

Он стал пустым.

Когда она открыла глаза, чтобы посмотреть на лес, с холодным и суровым выражением лица, слезы тут же хлынули из глаз. Всё стало мутным, проясняясь лишь на долю секунды, когда она моргала, прежде чем новые слезы застилали ей зрение.

— Я оттолкнула от себя всех. Мой парень в конце концов перестал навещать меня в больнице, сказав, что ему слишком тяжело на меня смотреть. — Боже, это породило неуверенность в себе, которая с годами только усиливалась. — Некоторые друзья оставались рядом, пока меня не выписали, но большинство — нет. Может быть, потому что они не могли облегчить мою боль и не могли справиться с этим чувством стыда, а может быть, потому что я была очень… вспыльчивой. Ни у кого не было ответа, как исцелить меня или мою боль, поэтому я срывалась на них. Одна подруга позволила мне пожить у нее, потому что у меня не было дома, но когда я смогла обходиться сама, она в конце концов попросила меня уйти, потому что я расстраивала ее детей.

Не в силах выносить то, как ее опухшие губы щипало от соленых слез, она вытерла их тыльной стороной ладони. Это