Одно Рождество в Париже - Менди Беггот

— Я готова, — глухо сказала Ава.

Он сглотнул. Она может, и была готова, но он не был уверен, готов ли сам. Нужно было собраться, как профессионал. Она хотела получить фотографии, каких у нее раньше никогда не было. Для нее это было важно. И еще важнее это было для него.

Он повернулся, и его взгляд тут же упал на диван, вельветовые подушки, сложенные с одного края, и превосходная фигура обнаженной Авы на них.

Прочистив горло, он попытался подавить нарастающее тепло внутри себя. Все это было одновременно великолепно и невыносимо.

— Хорошо.

— Так нормально? — спросила Ава, подперев рукой голову и вытянув сомкнутые ноги вдоль дивана.

Жюльен встал за камерой, надеясь, что взгляд на нее сквозь объектив немного охладит его возбуждение. Он сделал вдох, фокусируя камеру. Нет, он был совершенно точно очень сильно возбужден.

— Просто не двигайся, — мягко скомандовал он. — Ничего больше.

— Я и не двигаюсь, месье Фитусси, — ответила она. — И твои подушки немного колючие. Могу поспорить, на твоем диване не так часто оказывались голые девушки.

— Правда? — спросил он. — Возможно, у тебя просто кожа чувствительная.

Он нажал на кнопку.

— Что же, я на это напросилась, — ответила Ава с улыбкой.

Он отвел взгляд от камеры и принял серьезное выражение лица.

— Честно говоря, ты первая обнаженная девушка, которая когда-либо лежала на моем диване, Мадонна.

— Я знала, — прошептала Ава.

Вновь вернув взгляд к камере, он чуть-чуть сместил фокус. Она была неоспоримо красива, и очаровательным было то, что что она действительно не понимала этого. Она была моделью, эталоном, к которому стремились другие, но в то же время он видел ее неуверенность в себе, уязвимость. Несмотря на смелость, которая позволила ей раздеться полностью перед ним, он чувствовал, что решение далось ей непросто. А потом он увидел татуировку на ее правом боку чуть выше бедра, круг и два треугольника, образующих десятиконечную звезду.

— Не слышу щелчков камеры, месье Фитусси, — отозвалась она. — Это вам не Мулен Руж, знаете ли.

Он улыбнулся и сделал еще один кадр. Она затем изменила позу, переведя взгляд с вида за окном на него. Он щелкнул еще раз.

— Ты сама придумала дизайн татуировки?

— Это так очевидно?

— Мне она нравится.

— Это не просто рисунок. Каждая вершина что-то значит, — заговорила Ава. — Мужество, сила, судьба…

— Красота? — спросил он.

— Да, — ответила она. — Хотя я никогда в нее не верила. Такая поза подходит?

Он едва мог дышать. Профессионализм еще никогда не давался ему с таким трудом.

— Пока да, — ответил он. — Ава…

— Да?

— Я хочу, чтобы ты представила, будто на тебе самый дорогой парфюм, о котором ты можешь подумать.

Она вздохнула.

— Моя мама тратит почти все деньги на духи… и драгоценности… и подтяжку груди.

— Нет, — отозвался он. — Это… нечто другое. Не дорогой… скорее, редкий. Парфюм, который до тебя никто не носил, он деликатный… только твой… индивидуальный аромат для тебя одной.

Он наблюдал за ней, точно зная, как отреагирует ее тело. Ранее он уже использовал эту технику, когда его модель была слишком зажата. В тот раз он предложил представить на себе платье, сделанное из тончайшего шелка.

Напряжение покинуло тело Авы, и теперь каждая часть ее тела была настороже, полностью в моменте. Она думала, что рекламирует духи, словно могла их показать всему миру, хотя на самом деле обнажала свою внутреннюю красоту перед камерой.

— Вот так хорошо, — сказал он, зная, что его голос выдавал то, насколько это все на него влияло.

— Может быть, — начала говорить Ава, чуть переместившись. — Может, получится еще лучше, если ты подойдешь ближе.

Он смотрел на нее через видоискатель, и на этих словах закрыл глаза. Что ему делать? Его тело горело от возбуждения, а сердце уже давно было потеряно. Но приблизиться к ней так, как она хотела, означало впустить ее по-настоящему. В буквальном смысле обнажить себя. И в последний раз, когда он так сделал, все разрушилось.

Ава начала дрожать. Не от холода, так как в комнате было тепло, но от волны этих приятных чувств, одолевавших ее. Она еще никогда не чувствовала себя настолько живой и комфортной, будучи самой собой, как сейчас. Но то, что она сняла с себя всю одежду, было не просто разрешением для Жюльена фотографировать ее — она хотела, чтобы он знал, что она к нему чувствовала. Было безумием, как быстро все произошло, но правда была в том, что это произошло. Немыслимо, она же поклялась избежать этого в Париже — мужчина в ее жизни.

— Жюльен, — позвала его она. Он прятался за камерой, так что она не видела его глаз.

— Жюльен, посмотри на меня, — взмолилась она. Он поднял голову, встретившись с ней взглядом, и она вздрогнула.

— Ава, — заговорил он. — Ты должна кое-что знать.

Она покачала головой.

— Нет, не должна.

— Ава…

— Я знаю, Жюльен, — ответила она. — Я знаю, чего ты боишься, но не стоит.

— Ты не понимаешь, — настоял он.

— Понимаю, — сказала она, свесив ноги на пол и вставая. — Вивьен рассказала мне вечером. Когда мы разговаривали.

Она сделала пару шагов ему навстречу. Он опустил голову.

— Что она сказала тебе? — прошептал он.

Ава потянулась к нему, взяв его лицо в ладони, заставляя встретиться с ней взглядом.

— Она сказала мне, что ты был ранен в ту ночь, когда погибла Лорен. Сказала, что думает, ты не дал себе времени это пережить, потому что был сосредоточен на трауре по сестре.

Он посмотрел вниз на нее.

— А она сказала тебе о моем шраме размером в десять дюймов на левом боку, который никогда не заживет?

— Только десять дюймов, месье Фитусси? Я-то надеялась на пятнадцать.

— Взгляни на себя, — выдохну он. — Идеальна во всем.

— Нет, это не так. Но впервые за все время я счастлива из-за этого, — она переместила руки к пуговицам его рубашки. — И все благодаря тебе.

Она расстегнула первую пуговица и принялась за следующую, наблюдая за тем, как он смотрел на нее.

— Пока ты не появилась, Ава, я был не самым приятным собеседником.

— Я в это не верю.

— Это правда, — прошептал он. — Я был расстроен и зол, и иногда мне казалось, что я не хочу жить.

— А сейчас? — спросила она, спускаясь к другим пуговицам.

— Сейчас жизнь начинает чувствоваться по-другому.

Она вытащила рубашку из его брюк и провела ладонями по его плечам.

— На этой неделе ты столько всего мне показал, Жюльен… настоящий Париж, без прикрас. С хорошей едой, великолепным вином, лучшими музеями, башнями, самыми надоедливыми голубями…