Развод. Когда рушится мир - Алла Викторовна Нестерова

колени, собирая кусочки руками, и один из них впился в ладонь. Кровь выступила тут же, ярко-алая, и я смотрела на неё, как заворожённая. Боль была настоящей, осязаемой, в отличие от той, что раздирала меня изнутри. Эта боль была простой, понятной. Её можно было остановить, залепить пластырем. А что делать с той, другой?

Я сидела на полу, сжимая порезанную ладонь, и пыталась понять: кто я теперь? Не жена Кирилла — он ясно дал понять, что я больше не его «королева». Не та Света, которая мечтала и горела идеями. Мать Маши и Максима — да, но этого ли достаточно? Я вспомнила их лица утром, их радостные крики про блинчики, их веру в то, что папа — герой, который поведёт их в зоопарк. Как я скажу им, что папа больше не будет жить с нами? Как объясню, что их мир, такой же уютный и безопасный, как этот дом, тоже рухнул? Эта мысль была невыносимой, и я зажмурилась, словно это могло отгородить меня от реальности.

Но реальность не отпускала. Она была в запахе чужих духов, который всё ещё витал в воздухе после ухода Кирилла. В его сообщении «целую», отправленном после того, как он целовал другую. В его словах: «Я больше не люблю тебя». Реальность была жестокой, и я не могла от неё спрятаться. Но часть меня — та, что всё ещё цеплялась за надежду, — шептала: а вдруг это не конец? Вдруг он одумается? Вернётся? Скажет, что ошибся? Эта надежда была как яд — сладкая, но смертельная. Я знала, что верить в неё нельзя. Но как от неё отказаться?

Зазвонил телефон. Лида. Я не хотела отвечать, но её настойчивость пробивала мою броню. На четвёртый звонок я всё же взяла трубку, чувствуя, как голос дрожит, выдавая мою слабость.

— Жива? — голос Лиды был полон тревоги, но в нём была и твёрдость, которая всегда заставляла меня держаться.

— Вроде того, — выдохнула я, и мой голос был хриплым, чужим.

— Он приходил?

— Да.

— И? — она затаила дыхание, и я почувствовала её напряжение даже через телефон.

— Всё кончено, Лид. Он ушёл к ней. Сказал, что не любит меня. Что я… перестала быть собой.

— Сволочь, — Лида выдохнула это слово с такой яростью, что я почти увидела, как сжимаются её кулаки. — Прости, Свет, но он сволочь. И не смей верить в этот бред! Ты не перестала быть собой, ты просто жила для него, для детей, для семьи! А он… он просто сбежал, потому что так проще!

Я молчала, сжимая телефон. Её слова были правдой, но они не гасили боль. Они лишь подливали масла в огонь моей внутренней борьбы. Я хотела кричать, что она права, что Кирилл — предатель, что он разрушил всё. Но другая часть меня — та, что любила его одиннадцать лет, — шептала: а что, если он прав? Что, если я правда стала тенью? Что, если я сама виновата?

— Светка, ты не виновата, — Лида словно прочитала мои мысли. — Что бы он там ни говорил, это его выбор. Его предательство. Мужики всегда сваливают вину на жён, когда сами трусят. Не ведись. Он предатель, и точка.

Я слабо улыбнулась сквозь слёзы. Лида всегда была моим якорем, тем, кто не давал мне утонуть. Но сейчас даже её слова казались далёкими, словно доносились из другого мира.

— Спасибо, Лид, — прошептала я.

— Я завтра приеду. Нравится тебе или нет. И мы разберёмся, что делать дальше. Вместе.

— Хорошо, — я кивнула, хотя она не могла этого видеть.

Повесив трубку, я посмотрела на свои руки. Порез на ладони всё ещё кровоточил, но я даже не пыталась его остановить. Кровь стекала по пальцам, капала на пол, смешиваясь с осколками. Это было почти символично — моя боль, моя жизнь, всё текло, ускользало, и я не могла это остановить.

Я медленно поднялась, чувствуя, как всё тело ноет, словно после долгой болезни. Нужно убрать осколки. Нужно привести себя в порядок. Завтра Лида приедет, и мне придётся думать о практических вещах — о разводе, о разделе имущества, об алиментах, о том, как объяснить детям, что их папа теперь не будет жить с нами. Но это завтра. А сегодня… сегодня я позволю себе погоревать. О той Свете, которая верила в вечную любовь. О той семье, которую я строила с такой верой. О том Кирилле, которого я любила больше жизни.

Я подошла к окну и посмотрела на ночной город. Где-то там Кирилл. С ней. Может, они сейчас смеются, обнимаются, строят планы. А я стою здесь, в темноте, среди осколков, и пытаюсь понять, как собрать себя заново. Смогу ли я? Смогу ли стать той Светой, которая мечтала, горела, жила? Или я навсегда останусь этой — разбитой, потерянной, с кровоточащей раной в душе?

Ответов не было. Только боль. И тишина, в которой я тонула. Но где-то в глубине, под слоями горя и отчаяния, теплилась искра. Маленькая, слабая, но живая. Искра, которая шептала: ты справишься. Ради Маши и Максима. Ради себя. Не сегодня, не завтра, но когда-нибудь. И я вцепилась в эту искру, как в спасательный круг, потому что это было всё, что у меня осталось.

Я вытерла слёзы и начала собирать осколки. Один за другим. Медленно, осторожно. Как собирать свою жизнь — шаг за шагом, даже если каждый шаг даётся с болью. Потому что жизнь продолжается, хочу я того или нет. И я не позволю ей — или ему — сломать меня до конца.

ГЛАВА 7

Я проснулась на диване, не помня, как заснула. Голова раскалывалась, глаза горели от выплаканных слёз, а во рту был привкус горечи. Солнечные лучи пробивались сквозь не задёрнутые шторы, и я зажмурилась — слишком ярко для моего состояния. Какое-то время я лежала неподвижно, надеясь, что вчерашний день окажется кошмаром. Но порезанная ладонь пульсировала болью, напоминая о реальности.

Звонок в дверь заставил меня вздрогнуть. Лида. Я посмотрела на часы — десять утра. Встала, поморщившись от боли в спине, и поплелась открывать.

— Господи, на кого ты похожа, — Лида всплеснула руками, увидев меня. — Иди умываться, живо. Я пока кофе сварю.

Я послушно побрела в ванную. В зеркале отразилось чужое лицо — опухшее от слёз, с тёмными кругами под глазами, спутанными волосами. Я умылась холодной водой, попыталась привести себя в порядок, но это было как красить обгоревший дом — бессмысленно.

Когда я вернулась