Венок тумана. Два сердца - Наталья Шнейдер

— Полынь на венок припасла? — спросил он, протягивая мне кольцо. — Русальная неделя.

— К тебе тоже приходили?

— Приходили. — он покачал головой. — Не по силам мне тягаться с родственным проклятьем. Удивляюсь, что ты взялась.

— Была бы мать, а не бабка, и я бы не взялась. А так нашлась другая сила.

Он кивнул.

— Попрошу огонь за тебя.

— Спасибо. — Я поклонилась ему.

Брошенный клубочек тут же исчез в траве, растворился в сумерках, но это было неважно: моя сила позволяла его чувствовать. Через несколько шагов над головой сомкнулись деревья, стало темно хоть глаз выколи. Хоть где-то наверху и светила полная луна, пришлось зажечь на конце посоха ведьмин огонек.

И я едва не споткнулась, увидев сквозь деревья где-то в лесу отблески костра. Нечисть не жжет костры, как и звери, значит, это человек. Но какой безумец полезет в лес в русальную неделю? Других ведьм рядом не было: до соседней деревни от нашей десять верст.

Однако любопытствовать было некогда. Я шла за клубочком все дальше и дальше — до реки, потом вдоль нее, в такую глушь, куда разве что охотники заходят.

Наконец передо мной раскрылась поляна, на середине которой рядом с русалкой, разумеется, совершенно голой, сидел Матвей.

Увидев меня, он подскочил.

— Олеся! — радостно закричал он и тут же замер.

Лицо расслабилось, глаза закрылись. Усыпила, зараза! Впрочем, оно и к лучшему: незачем мальцу слышать, что собственная бабка его прокляла.

— Он мой.

Я узнала голос: та самая русалка, которая утащила мой дар для водяного. Если что-то пойдет не так, сладить будет непросто — она напиталась моей силой.

Значит, придется договариваться.

— Он мой, — повторила она.

— Нет, — покачала я головой. — Мать против.

Вытащила из-за пазухи кусок бересты, призвав магию — не свою ведьмину силу, а городскую магию, которую там называют наукой. Подпалила бересту, дым и треск сами сложились в слова: «А я сказала, что не отдам моего сыночка голой девке!»

Хорошо, что, когда женщина это говорила, у печи нашлось березовое полено, а у меня хватило сил для чар.

— Бабка старше, — фыркнула русалка.

— Над ребенком главнее матери да отца никого нет. Мать отдать не согласна.

Русалка расхохоталась. Оборвала ветку с ивы, несколько раз переломила этот прутик и бросила в ребенка. Там, где только что стоял один малец, появилось шестеро — совершенно одинаковых.

— Забирай любого. — Она снова рассмеялась. — Коли угадаешь с первого раза, значит, настоящего заберешь. А коли нет — так и мать родная подменыша не отличит.

А настоящий мальчишка умрет в лесу, и душа его навсегда останется с русалками.

Все-таки боги ничего не делают зря. Сколько раз я жалела, что поехала тогда в город учиться! Как обрадовалась этому теперь.

Обычный человек и даже сильная ведьма не могли бы быстро отличить настоящего ребенка от подменыша. Нет, конечно, способы известны. Можно было бы приложить каждому ко лбу холодное железо вроде того кольца, что дал мне кузнец как оберег. Или посыпать заговоренной солью, от которой нечисть начнет корежить. Но у меня была только одна попытка.

Свилась магия.

— Нечестно! — завизжала русалка.

— А способы мы не оговаривали.

Расправив в руках шнурок, я надела амулет на мальчишку, пропустив железное кольцо в ворот рубахи. Оно повисло как раз напротив сердца. Человеческого сердца, биение которого помогла распознать магия целителя.

Подменыши исчезли. Русалка завопила так, что Матвей разрыдался и рухнул на землю. Я присела, обнимая его. Жаль, что уши заткнуть нечем — от нечеловеческого визга меня всю выворачивало. Но наконец он стих, русалка сиганула на ветку и растворилась среди зелени.

Я тихонько качала мальца, пока он не перестал рыдать.

— Мы пойдем домой? — всхлипнул он.

— Да, — кивнула я. — Но сперва поешь немного.

Я вынула из узелка горбушку хлеба. Матвей вгрызся в нее.

— Я такой голодный! Я и не думал, что я такой голодный!

— Конечно, пойдем домой. — Я протянула ему руку. — Мама без тебя соскучилась.

— Я тоже соскучился, — сказал он.

Клубочек исчез, рассыпался, сделав свое дело, но это уже было неважно. В какой стороне деревня, я знала.

— Пойдем домой, — повторила я.

Глава 8

Ярослав

Кажется, никогда в жизни я не спал так отвратительно, как в эти две ночи в лесу у деревни. Как любой образованный человек, я знал, что нечисть — лишь плод невежества и страха перед огромным миром. Но сейчас я ощущал себя суеверным крестьянином. Сколько я ни убеждал себя, что жуткий вой — всего лишь крики ночных птиц, вздохи — шелест ветра, а тихий смех — лишь плод моей фантазии, взбудораженной бессонницей и вызванной ею усталостью, ничего не помогало.

Вот и сейчас — откуда взяться в ночи детскому плачу? Я специально ушел подальше от деревни, чтобы не попадаться на глаза местным, и звуки оттуда до меня не доносились. Но сейчас я готов был поклясться — в лесу плакал ребенок. Отчаянно и горько.

— У меня ножки устали…

Ребенку ответил голос, от которого я похолодел.

— Знаю, милый. Но ты уже такой большой, и я не могу долго тебя нести.

Я подскочил, едва не угодив в костер. Похоже, это не было галлюцинацией. В лесу действительно плакал ребенок. И отвечала ему ведьма. Какой черный ритуал должен был свершиться на этот раз?

Я выхватил ветку из костра.

— Я хочу домой, к маме!

— Мы и идем домой, к маме. Если хочешь, немножко отдохнем. Посидим?

Столько сочувствия и тепла было в ее голосе, что я почти поверил: она в самом деле ведет заблудившегося малыша домой. Да только никто не выпускает детей из дома ночью. И нечего им обоим делать так далеко от деревни.

И насколько же черную душу надо иметь, чтобы так изощренно лицедействовать?

Под ногу подвернулся корень, я растянулся. Ветка выпала из рук, огонь погас.

— Кто здесь? — донеслось из темноты.

Я не ответил. Замер, чтобы глаза привыкли к сумраку: незачем выдавать себя магическим огоньком. И увидел впереди свет.

За спиной захихикали, но я уже не обращал внимания на шутки моего разума. Свет был совсем рядом. Пара десятков шагов — и передо мной стояла деревенская ведьма. Навершие посоха в ее руке сияло холодным, гнилым светом — таким же холодным и гнилым, как она сама. Одета ведьма была явно как для какого-то ритуала: в белую, без единого вышитого стежка рубаху. В такие рубахи деревенские до сих пор одевают умерших прежде чем положить в погребальные лодки. И так же, как и покойники, она была неподпоясана,