После развода. Босс, это твоя дочь - Лилия Романова

— Поехали, — коротко сказал Максим.

В машине Соня сидела у Алины на коленях на заднем сиденье и тихо всхлипывала, уткнувшись носом ей в шею. Розовое платье смялось, кофта сползла с одного плеча, в маленькой ладони все еще был зажат зуб. Алина гладила дочь по волосам и старалась не смотреть вперед, где за рулем сидел Максим.

Но чувствовала его присутствие каждой клеткой.

Частная детская клиника встретила их слишком ярким светом, запахом антисептика и дежурной улыбкой администратора.

— Травма? Проходите. Документы ребенка.

Света торопливо полезла в рюкзак, достала прозрачную папку и сунула ее Алине. Та раскрыла молнию, вытащила карту, полис, свидетельство — все спуталось в руках.

— Вот.

— Мама, я хочу домой, — всхлипнула Соня.

— Сейчас, хороший мой. Сейчас нас посмотрят.

Медсестра уже вышла из кабинета и позвала их внутрь.

Алина схватила дочь, бумажки, рюкзак, но в этой суете что-то выскользнуло из пальцев. Детская карта упала на край стойки, раскрылась.

— Алина, идите, — сказала медсестра. — Потом оформим.

Она рванулась за врачом, даже не заметив, что карта осталась снаружи.

Максим поднял ее машинально. Просто чтобы подать. Просто чтобы ничего не валялось на полу.

Но не подал.

Его взгляд опустился на разворот.

На имя.

На фамилию.

И ниже — на дату рождения.

Он замер, глядя в нее так, будто мир только что снова, уже во второй раз за день, ушел у него из-под ног.

Глава 4. Слишком поздняя правда

Алина этого не видела.

Она уже скрылась за дверью кабинета, прижимая к себе всхлипывающую Соню и думая только о том, чтобы та перестала дрожать, перестала хватать воздух ртом, перестала так жалобно цепляться за ее плечо. Документы, стойка, раскрытая карта — все это выпало из ее внимания так же резко, как до этого выпал молочный зуб из детской десны.

В кабинете врач посадила Соню в кресло, осторожно осмотрела губу, десну, попросила открыть рот, не плакать, потерпеть еще минутку. Соня храбрилась из последних сил, но слезы все равно стояли в глазах, огромных, темных, слишком серьезных для пятилетнего ребенка.

— Ничего страшного, — наконец сказала врач, отложив инструмент. — Губу немного рассекло, но шить не нужно. Зуб и так уже должен был выпасть, просто падение его ускорило. Обработаем, и можно домой. Но мороженое сегодня не запретят.

Соня всхлипнула и посмотрела на Алину с подозрением.

— Правда?

— Правда, — подтвердил врач с улыбкой. — Только не сразу. Сначала лед и немного потерпеть.

Алина выдохнула так тихо, что сама не услышала.

Напряжение не ушло, только сменило форму. Теперь вместо страха за ребенка в ней была мутная, тяжелая тревога другого рода — за то, что осталось снаружи, в холле, в руках Максима. За его взгляд. За то, как он застыл над датой рождения. За ту короткую, невозможную пустоту, в которую вдруг провалилась вся ее тщательно выстроенная жизнь.

Когда они вышли из кабинета, Максим уже стоял у стойки так, будто и не двигался все это время. Карта лежала закрытая рядом с ним. Лицо — спокойное, почти бесстрастное. Слишком спокойное.

Он протянул Алине документы.

— Все в порядке?

— Да, — ответила она, забирая папку чуть быстрее, чем следовало. — Просто ушиб и губа.

Максим перевел взгляд на Соню.

— Болит?

Соня, уже не плача, смотрела на него настороженно и с детской серьезностью. На ее нижней губе белела тонкая полоска геля, глаза после слез казались еще темнее.

— Уже не очень, — призналась она.

— Значит, ты сильная.

— Я знаю, — серьезно кивнула Соня.

Уголок его рта дрогнул. Не улыбка. Что-то тише, опаснее, от чего у Алины внутри стало еще холоднее.

— Мы поедем, — сказала она быстро. — Спасибо, что помогли.

— Я отвезу вас.

— Не нужно.

— Нужно, — спокойно возразил Максим. — Уже поздно. Ребенок устал. И ты тоже.

Эта последняя фраза прозвучала так, будто он имел право замечать ее усталость. Будто что-то вообще осталось от его прав.

— Мы вызовем такси.

— Пока ты его дождешься, Соня уснет у тебя на руках. — Он смотрел только на Алину, не повышая голоса, не споря, просто снова ставя перед ней ту реальность, в которой у нее слишком мало сил для красивого отказа. — Машина у входа.

Алина почувствовала, как злость поднимается в ней вместе с бессилием. Самым унизительным было не то, что он давил. А то, что в этой конкретной секунде он снова был прав.

— Мам, я хочу домой, — тихо сказала Соня, уткнувшись ей в плечо.

И спор закончился.

В машине пахло кожей, дорогим парфюмом и холодным вечерним воздухом, который проникал в салон, когда Максим открывал дверь. Алина устроилась сзади, прижимая к себе Соню. Света уже уехала, виновато пообещав написать позже. Теперь они были втроем. Слишком тесно. Слишком закрыто. Слишком похоже на дурной сон, который становился все реальнее с каждой минутой.

Максим вел молча.

Город проплывал за окнами темными витринами, фарами, мокрым асфальтом. Соня постепенно успокаивалась, иногда трогала языком пустое место во рту и морщилась, а потом снова устраивалась у Алины на плече.

— А зуб фея заберет? — сонно спросила она.

— Заберет, — ответила Алина.

— А деньги даст?

— Если ты уснешь — точно даст, — неожиданно сказал Максим.

Соня подняла голову.

— Вы откуда знаете?

Он посмотрел на нее в зеркало заднего вида.

— Я много чего знаю.

— Даже про фею?

— Даже про фею.

Соня задумалась, и это было так по-детски искренне, что у Алины защемило сердце. Максим, кажется, тоже почувствовал эту крошечную, почти домашнюю нелепость, потому что на долю секунды его взгляд стал не таким жестким.

— Как тебя зовут? — спросил он.

Алина вскинула глаза.

Соня ответила раньше, чем она успела остановить:

— Соня.

— Красивое имя.

— Я знаю, — опять повторила дочь, и Алина едва не зажмурилась.

Даже в интонации было что-то знакомое. Не точное. Не прямое. Но достаточно, чтобы ей стало не по себе.

— Соне нужно отдыхать, — сказала она холоднее, чем собиралась.

Максим ничего не ответил. Только снова посмотрел вперед.

У дома она вышла первой. Соня уже клевала носом, и Алина перехватила ее удобнее, закинула на плечо маленький рюкзак, попыталась закрыть дверь машины локтем.

— Я сам, — сказал Максим, оказавшись рядом слишком быстро.

Он захлопнул дверь, обошел машину и остановился перед подъездом, глядя на облупленную краску на перилах, на тусклую лампу над домофоном, на старую лавку у входа. Ничего не сказал. Но это молчание оказалось хуже слов.

Алина знала, что он видит.

Не просто дом. Не просто район. Видит слишком многое: компромисс, на который она пошла, тесную съемную квартиру, этот