Последний черновик - Лили Мокашь

сознания: стоило лишний раз задуматься и начать представлять возможные варианты событий, яркие картинки принимались летать перед глазами, смешивая фантазию с действительностью. Я доводил себя до оцепенения, представляя наихудшие картины, пока страх не перехлестывал через край, заставляя меня терять связь с реальностью. Всегда думал, что только творческие люди могли страдать от подобного: где я – программист до мозга костей, которому всегда понятнее были формулы и строки кода, и где художники и писатели, как Лиза. Но нет, в нашей паре именно я раз в неделю созванивался с психотерапевтом и тонул в бесконечном самоанализе, пытаясь избавиться от чувства, что мешало мне жить.

Кто-то справа звучно откашлялся. Я вздрогнул и тут же обернулся на звук, уже и без того взвинченный собственными мыслями. Откуда ни возьмись в коридоре показалась строгая женщина лет шестидесяти, с серебристыми волосами, постриженными аккуратным каре чуть ниже подбородка. Худая и хрупкая, она чем-то даже напомнила мне Лизу. Женщина была бледной, словно ее кожа давно утратила собственные краски, выдавая тем самым отпечаток прожитых лет, и она пыталась это скрыть излишне яркими румянами и угольно-черной подводкой глаз. Она стояла, кутая плечи в мягкую на вид шаль. На тонкой кисти тяжелым грузом свободно висели увесистые часы с крупным циферблатом, выглядя неуместно на тонкой руке. В холле было так тихо, что мне показалось, будто ритмичное тиканье ее часов отдавалось эхом от стен, напоминая об уходящем времени.

– На месте глэмпинг-парка когда-то была деревня, – бесцветным тоном начала незнакомка, поравнявшись со мной. – Я решила сохранить фотографии людей, которые здесь жили раньше. Как и их историю.

Последнюю фразу она добавила как-то странно и многозначительно. Ее взгляд блуждал по старым снимкам, будто вспоминая нечто давно забытое. То, о чем едва ли хотелось вспоминать.

– И много фотографий у вас сохранилось?

Она пожала плечами и слегка помотала головой. А я еще раз оглядел зал-музей с вещами и фотографиями бывших жителей деревни, на месте которой теперь располагался глэмпинг-парк, заметил текстовые документы и рукописные тетради – возможно, дневники, – убранные под защитное стекло, и пообещал себе позднее обязательно изучить тут все и занести в заметки на планшете.

Меня всегда тянуло к историям о чем-то маленьком, особенном, в то время как от хитросплетений глобальных процессов тошнило. Прикосновение к чему-то малоизвестному оставляло на коже особый след: ты будто становился носителем огонька, который вот-вот угаснет, но именно благодаря тебе у него появится шанс разгореться с новой силой на свежем кострище и не кануть в Лету[4], превратившись в ничто. Я считал долгом нашего нового поколения сохранять по мере возможности все, до чего дотягиваются руки, лишь бы не повторить ошибок прошлого. Сколько историй, людей и событий оказались стерты безвозвратно, потому что исчез последний, кто хоть что-то о них знал?

Я старался оцифровывать маленькие находки из прошлого. Записывал рассказы очевидцев или их родственников, бережно копил и складывал в облачный диск, грезя о дне, когда перестану беспокоиться о деньгах, освобожу время и смогу наконец заняться своей главной мечтой: сайтом с большим архивом со всеми накопленными, подслушанными и подсмотренными диковинками, лишь бы дать им еще один шанс сохраниться на полотне истории, как и самим людям, с которыми эти события происходили.

Мы живы только до тех пор, пока о нас помнят. Я же хотел, чтобы память перестала зависеть только от такого хрупкого и неожиданно смертного носителя, как человек.

Женщина рядом вдруг закрыла глаза и пошатнулась, приложив пальцы к виску. Я дернулся, готовясь ее поймать:

– Вам плохо?

– Нет-нет, – поспешно сказала она и поморгала. – Такое иногда случается. Не обращайте внимания.

Я хмыкнул, с сомнением разглядывая ее с ног до головы. Старики никогда не говорят, что им плохо. Я быстро это уяснил, замечая, как от года к году память родителей угасала, а здоровье – ухудшалось, забирая последние силы. Как будто стоило им притвориться, что необратимые изменения еще не постучались в их дверь, получится обмануть и саму судьбу. Но время так просто не обмануть. Оно будет течь сквозь пальцы зыбким песком, и никому не под силу его удержать. Ни уговорами, ни деньгами, ни тем более ложью.

– Я Елена. – Женщина протянула мне руку, и я вежливо пожал ее. – Владелица этого глэмпинг-парка. Вы, должно быть, новый постоялец…

Она вопрошающе изогнула бровь и сделала паузу, будто намекая, что пора бы и мне представиться, а я, признаться, только и думал о том, как буду вызывать в случае чего «скорую» в этом лабиринте, когда оставил телефон в машине.

– Да, верно. Я Марк. Мы с моей девушкой только что до вас добрались. Не подскажете, где здесь стойка регистрации?

– С девушкой, говорите. – Она прищурилась. – Что, даже не с невестой?

– Нет, – сухо ответил я. – Так где я могу получить ключи от дома?

Елена мягко улыбнулась и поправила на плечах шаль:

– Эх, молодежь. Все-то у вас по-другому. – Она повернулась и сделала первый шаг. – Пойдемте. Я все вам здесь покажу.

– Буду признателен.

Хорошо, что замечания Елены не слышала Лиза, а то устроила бы сейчас скандал. Она никогда не относилась снисходительно к старшим, считая своим долгом показать границы дозволенного каждому незнакомцу, кто вздумает ее поучать или, еще хуже, критиковать. Я же питал некую слабость к старикам, позволяя им чуть больше. Должно быть, это чертовски трудно: смотреть, как мир меняется, как вокруг остается все меньше знакомого. Догмы, с которыми ты привык жить в течение десятилетий, отступали, освобождая пространство новому миру, где тебе, как отслужившему свое бесполезному рудименту, места уже не находилось. Все, что им оставалось, – вспоминать, как было раньше, рассказывая другим о преимуществах старых порядков, словно это могло по-своему упростить понимание многих вещей и оправдать поступки, которые оказались совершены в силу обстоятельств и рамок дозволенного в прошлом. Трудно смотреть, как люди становятся более свободными в своих мыслях и действиях, в то время как тебя самого подобная роскошь обошла стороной. Мир отверг тебя и вот-вот выплюнет, словно быстро теряющую вкус жвачку. Поэтому если я мог, то старался лишний раз стариков не трогать.

По пути я увидел еще одно, помимо зала-музея, «развлечение», доступное гостям глэмпинга, – за одной из открытых дверей в просторном коридоре располагалась библиотека.

Через приоткрытую дверь я успел поймать взглядом высокие стеллажи, уставленные плотными рядами увесистых томов, и уловить коктейль из любимых запахов: типографских чернил и пожелтевших страниц. Я понадеялся, что внутри найдется диванчик-другой, чтобы можно было посидеть здесь с Лизой. Последнее время с новым романом у нее дела