Помощница антиквара 2 - Амари Санд

я могу судить, в этом свитке заключена древняя и очень опасная магия. Учитывая колоссальную работу, которую ты проделала над «Дыханием бездны», Оболенский рассчитывает, что ты активируешь часть этих знаний своим даром, — старый антиквар сделал весьма реалистичные выводы. — Твоя эхомагия может стать ключом к тем замкам, над которыми он бьется десятилетиями. «Узел тишины» — залог того, что ты никому не раскроешь его тайну, а золото — плата за «добровольное» сотрудничество и покорность.

— Что мне делать, дядя? Если я не переведу свиток, он убьет вас.

— Ну, пусть попробует, — Туров пугающе усмехнулся.

Он подошел ко мне, взял мои ладони, сжимая их в своих руках крепко и надежно.

— Слушай меня внимательно, Саша Савельева: ты больше не одна. Мы переиграем злобного паука на его же поле. Ты переведешь свиток, но сделаешь это так, как научу тебя я. Мы дадим ему то, что он хочет, но на наших условиях. Ты реставратор, и прекрасно знаешь, как восстанавливать вещи. А теперь научишься их незаметно портить.

— Вы поможете мне? — посмотрела на него с надеждой.

— Помогу, — кивнул старик с такой уверенностью, что я невольно поверила. — И с лицензией вопрос решим, и с домом. А Оболенский сильно пожалеет, что решил поиграть с антикварами.

Савелий Кузьмич оказал мне не просто поддержку — он предложил план спасения, требующий предельной концентрации и хладнокровия.

Остаток дня мы провели на кухне, где старик обучал меня тайным жестам, принятым в среде торговцев и тем, кому есть, что скрывать.

Туров пододвинул ко мне пустую чашку и начал медленно водить пальцем по ее краю, призывая внимательно следить за каждым движением.

— Забудь о словах, Александра, — произнес он заговорщическим тоном. — Стены в этом городе имеют не только уши, но и память. Твой новый опекун — хищный паук, который почувствует малейшую вибрацию паутины. Каждое твое слово, произнесенное вслух, может стать смертным приговором. Но я научу тебя говорить иначе, чтобы ни одна магическая печать не считала смысла нашего общения. Запоминай!

Старик коснулся мочки уха, затем медленно провел ладонью по столешнице, словно смахивая невидимую пыль. Несведущий человек увидел бы в этом случайные жесты, но в каждом таком движении таился глубокий смысл.

Туров объяснял, что легкое прикосновение к воротнику означает присутствие соглядатая, а три коротких постукивания пальцами по дереву — сигнал к тому, что информация, которую я собираюсь передать, должна быть ложной. Он открыл мне целую систему, скрытых за фасадом обыденных действий и доступных лишь тем, кто знал, куда смотреть.

— Если я поправлю свои часы, ты должна замолчать, — наставлял он, не сводя с меня пытливого взгляда. — Если приглажу волосы — уводи разговор в сторону. Твои руки привыкли к тонкой работе, так научи их передавать смыслы.

— Я справлюсь, дядя, — повторила сложную фигуру, которую он только что показал. — Мои пальцы и не такое вытворяли со старыми витражами.

Несколько часов подряд мы провели за сложной наукой, пока глаза не начали слипаться от усталости. Каждый раз, когда я ошибалась, Туров заставлял повторять с самого начала, пока жест не становился естественным и незаметным для стороннего наблюдателя. Учеба полностью меня увлекла, заставив на время позабыть обо всех проблемах. Но одна из них решила о себе напомнить самым неожиданным образом.

За окном давно сгустились сумерки и город погрузился в ночную тишину, когда тишину дома разорвал требовательный стук в дверь, вынуждая нас обоих вздрогнуть.

Савелий Кузьмич мгновенно преобразился: его спина ссутулилась, взгляд потух, а лицо приняло выражение привычной ворчливости.

— Сиди здесь, — шепнул он, направляясь к выходу.

Я замерла, прислушиваясь к звукам в прихожей. Голос, донесшийся через открытую дверь кухни, был слишком хорошо мне знаком, чтобы спутать его с кем-то другим.

Поднявшись, я направилась в гостиную, куда уже прошел Константин. В его присутствия привычное уже пространство дома словно сжалось. Он выглядел измотанным: мундир испачкан в дорожной пыли, под глазами залегли тени, а орлиный нос казался еще острее в резком свете магической лампы.

— Добрый вечер, Александра Ивановна, — произнес он, глядя на меня со смесью ожидания и облегчения. — Рад видеть вас в добром здравии.

— Взаимно, господин Ермаков, — уставилась на него вопросительно. — Не ожидала увидеть вас так поздно.

Он молча положил на край стола коричневую папку из плотной кожи, перевязанную красной лентой с гербовой печатью Тайной канцелярии. По тому, как бережно он это сделал, я догадалась, что внутри находится что-то важное.

— Здесь ваши документы, Александра, — Константин пододвинул папку ко мне. — Паспорт, дворянская грамота и распоряжение о зачислении в Императорскую академию магии. Теперь вы официально находитесь под покровительством короны.

— Спасибо, — я коснулась документов кончиками пальцев. — Вы совершили невозможное, оформив все так быстро.

— Это лишь малая часть того, что я должен был сделать, — он замолчал, и гостиная погрузилась в тягостную тишину. — Вы бы получили эту папку завтра с курьером, но я подумал… Мне приказано немедленно отбыть на южную границу, в распоряжение гарнизона Александропольской крепости. Поезд отправляется через два часа. Срок командировки не определен. Мои полномочия куратора временно приостановлены. Ваше дело переходит в ведение штабного отдела.

Внутри меня все похолодело. Оболенский методично избавлялся ото всех, кто проявил ко мне хоть каплю сочувствия. Ермакова фактически отправляли в ссылку.

— Почему? — выдохнула, глядя в его пронзительные глаза. — Вы ведь старший дознаватель! Вас не могут просто так отправить на границу.

— В империи нет ничего невозможного, Саша, когда приказы приходят с самого верха, — он горько усмехнулся и сделал шаг ко мне. — Береги себя. Лавка, дом… Это все хорошо. Но помни, за кем осталось последнее слово.

Константин потянулся ко мне, намереваясь обнять на прощание. Его ладони уже коснулись моих плеч, окутывая теплом, но в ту же секунду я ощутила, как удавка на шее отозвалась пульсирующей болью.

В ушах эхом отозвался ледяной шепот канцлера: «Держись от Ермакова подальше». Я резко отшатнулась, вырываясь из его рук, и увидела, как в глазах Константина отразилось недоумение, быстро сменившееся глубокой обидой.

— Простите… Мне все еще нездоровится, — пробормотала первое, что пришло в голову.

— Понимаю, — холодно ответил он, мгновенно выпрямляясь и возвращая себе маску бесстрастного офицера. — Извините за навязчивость.

Ермаков коротко кивнул Турову, который молча наблюдал за нами из угла комнаты, и направился к