Помощница антиквара 2 - Амари Санд

Я последовала за Ермаковым на крыльцо, где ночной воздух обдал нас прохладой и запахом надвигающегося дождя.

— Константин, постойте! — догнала его у кареты, когда он уже взялся за ручку двери.

Он обернулся, его лицо в свете уличного фонаря казалось застывшей маской, лишенной эмоций. Я быстро стянула кольцо-ограничитель с мизинца и, прежде чем он успел возразить, схватила его за руку.

Мир вокруг мгновенно взорвался мириадами красок и звуков. Я увидела чувства Константина, как на ладони.

Глава 4

Вот Ермаков стоит в кабинете начальства, выслушивая приказ о переводе, и его кулаки сжимаются от бессильной ярости. В следующем воспоминании он смотрит на мое лицо в тюремной камере, а в душе долг перед империей борется с растущей и пугающая его самого привязанностью.

Я ощутила глубокую тревогу за мою жизнь, нежелание уезжать и оставлять меня беззащитной. Но поверх всего этого лежал гранитный пласт долга. Верность империи была выжжена в его сердце глубже любых личных симпатий.

— Будьте осторожны, — прошептала, вкладывая в эти слова весь смысл, который не могла произнести вслух. — Там, на юге, умоляю… Враги не только за стенами крепости, чаще они стоят за спиной.

Константин замер, глядя на меня расширенными зрачками, словно он почувствовал прикосновение моего дара и хрупкую нить ментальной связи. Его пальцы непроизвольно сжали мою ладонь в коротком отчаянном жесте, прежде чем он нашел в себе силы разорвать контакт.

Костя ничего не сказал, но я увидела, как дрогнули его губы, когда он быстро запрыгнул в карету и не оглянулся назад. Колеса тут же загрохотали по брусчатке, увозя его в темноту петербургской ночи.

Кольцо я сразу вернула на палец, отсекая яркие эмоции, но они уже проросли в душе. Мой отказ задел Константина. Он воспринял мою холодность как окончательный разрыв, а я даже не знала, увидимся ли мы когда-нибудь снова.

В этом жестоком мире, где чувства считались слабостью, я только что собственноручно уничтожила единственную искру тепла.

— Ты все сделала правильно, девочка, — Туров неслышно подошел сзади и положил руку мне на плечо. — Лишние привязанности делают нас уязвимыми.

— От этого не легче, дядя, — ответила, глядя вслед исчезнувшему экипажу. — Кажется, я предала человека, которому была не безразлична.

— Иди спать, Александра. Завтра нам предстоит много работы, — старик тяжело вздохнул и кивнул в сторону дома.

Ночь прошла в лихорадочном забытьи, где мне грезились огненные сполохи из прошлой жизни и холодные глаза Оболенского, превращающиеся в змеиные зрачки. Едва первые лучи солнца проникли в комнату через задвинутые шторы, я уже была на ногах.

Освежившись, надела рабочее платье и спустилась вниз, чувствуя, как каждый шаг отдается ноющей болью в висках. Туров тоже не спал, ожидая моего появления. Прежде чем сесть за работу, мы позавтракали яичницей, приготовленной на скорую руку, и запили ее чаем с вчерашними пирогами.

Для работы расположились в гостиной за массивным дубовым столом, обложившись листами бумаги, чернильницей и увеличительными стеклами. Свернутый в тугую трубку свиток притягивал взгляд и отталкивал одновременно. Он вибрировал от заложенной в него энергии, стремясь подчинить каждого, кто осмелится заглянуть в его суть.

— Начнем, — коротко бросил Савелий Кузьмич, зажигая несколько магических ламп и расправляя старинный пергамент.

Ровный белый свет высветил каждую трещинку на древней коже, каждый мазок чернил, нанесенных сотни лет назад рукой безумца или гения.

Мне пришлось снять кольцо, чтобы понять истинный смысл забытого языка. Сначала я просто переписала текст, не вчитываясь в его содержание. Но для того, чтобы обмануть Оболенского, следовало полностью погрузиться в прошлое.

Стоило коснуться шершавой поверхности свитка, как на меня обрушился поток чужих искаженных злобой эмоций. Холод древности мгновенно проник под кожу, заставляя волоски на руках встать дыбом.

— Он пахнет смертью, — прошептала, не в силах отнять руки.

— Смерть — это лишь инструмент его создателя, — Туров склонился над пергаментом, касаясь лбом моего лба. — Смотри на структуру, Саша. Не давай эмоциям захлестнуть разум. Ты реставратор, помнишь? Найди логику в этом безумии.

Я закрыла глаза, глубже погружаясь в далекое прошлое. Сначала услышала бормотание на древнем языке. Затем увидела образ человека в темном балахоне. Его руки, покрытые язвами, твердо держали тонкую кисть и наносили на пергамент магические знаки черной густой краской. Маг в каждый штрих вкладывал свою ненависть и желание подчинить мир хаосу.

— Дядя, я вижу создателя. Он болен своей гибельной силой.

— Больны все, кто ищет власти над тем, что им не принадлежит, — старик подал мне лист чистой бумаги и перо. — Читай структуру заклинания и записывай все подробности. Только так мы построим лабиринт, из которого Оболенскому никогда не выбраться. Что еще ты видишь?

— Призыв к подчинению воли через боль, — ответила дрожащим голосом, не в силах отвести взгляда от магического плетения. — Полагаю, канцлер жаждет абсолютного контроля над магическими потоками города, — прошептала, возвращая кольцо на палец, чтобы передохнуть.

Профессия реставратора приучила меня к педантичности и умению видеть структуру. Первым делом я проанализировала состав чернил — в них присутствовала кровь магического существа и измельченный обсидиан. Особая смесь служила проводником силы.

Сами знаки представляли собой сложнейшую систему триггеров. Если прочитать их в правильном порядке, ментальный щит человека рассыплется, превращая сознание в чистый лист, подверженный внушению.

— Здесь, в четвертом абзаце, руна «Поглощение» связана с руной «Власти», — я указала на сложный символ. — Если перевести свиток дословно, канцлер получит идеальный инструмент контроля.

— Измени вектор, — Туров указал на центральную связку. — Видишь этот завиток у основания? Если его чуть-чуть удлинить при описании метода активации, энергия будет уходить не на подчинение объекта, а на питание самой структуры. Она замкнется сама на себе. Внешне ритуал будет выглядеть успешно, но результат окажется пустышкой.

— Это как заменить связующее вещество в краске на нестабильный полимер, — кивнула, понимая замысел. — Картина будет выглядеть великолепно ровно до тех пор, пока не высохнет.

— Именно, — старик довольно хмыкнул. — Только здесь «высыхание» произойдет в самый важный для него момент.

— А если он почувствует подвох? Канцлер не дурак, дядя, — я замерла с пером в руках, глядя на ровные строчки.

— Для этого мы оставим «хвосты», — Туров постучал пальцем