Поместье для Вдовы, или Это моя дочь, Дракон! - Рика Лав

То, что я оказалась непонятно где, в чужом теле, в чужой жизни. То, что на руках у меня теперь ребенок — маленькая девочка, которая зависит от меня, а я понятия не имею, как быть матерью!

Я была растеряна. Была в ужасе!

Я не понимала, что делать дальше. Мне было страшно и одиноко в этом темном доме, где даже стены казались чужими.

Я хотела к маме.

Под ее теплый бок, в свою детскую комнату в старенькой хрущевке на краю города, в той комнате были обои в цветочек, а по утрам пахло блинами.

И там мне всегда было, у кого спросить совета.

Слезы покатились по щекам. Сначала несколько слезинок, потом все больше, пока это не превратилось в настоящую истерику.

Я пыталась рыдать беззвучно, чтобы не разбудить Анику, но всхлипы предательски вырывались из груди. Весь день, вся эта безумная ночь — все свалилось на меня разом, и я больше не могла держаться.

Плечи тряслись от беззвучных рыданий. Лучина в моей руке давно погасла, и темнота окутала меня, словно мамины объятия.

Не помню, когда слезы иссякли. Не помню, когда усталость взяла свое. Помню только, как голова моя склонилась на спинку пыльного кресла, и сон — милосердный, заботливый сон — накрыл меня своим крылом.

* * *

Микэль не было дела ни до этого ребенка, ни до ее рыданий.

Она упрямо тащила девочку вниз по холму, а когда та споткнулась и упала, едва не свалившись по склону к обрыву у моря, просто стояла над ней беспокойным коршуном в ожидании продолжения пути, чувствуя бессильную ярость.

Ей хотелось ударить этого ребенка, чтобы та плакала от боли, отхлестать по щекам, наорать на нее, чтобы та поняла — она сломала ей жизнь.

Одна ночь шесть лет назад в каком-то трактире с незнакомым мужчиной на спор с подругами стоила ей всей жизни!

Всей жизни!

О, если бы только отец не узнал о ее беременности… А ведь она почти нашла лекаря, который согласился бы дать ей лекарства от этого паразита.

Да что отец! Когда об этом узнал дядя, ей хотелось сдохнуть.

Она так хотела, чтобы он оставил ей наследство, и он был бы готов на это, даже когда узнал, что его племянница на сносях.

Но вот беда — она не смогла изобразить радость от того, что должна вынашивать этого… ублюдка!

И тогда он отвернулся от нее.

Они все отвернулись от нее! Им была важна не она! Не Микэль!

А это отродье!

Отродье от незнакомого мужчины их «непутевой» дочери и племянницы! На Микэль всем было плевать!

Они выдали ее замуж насильно! За этого… этого нелюдя! Она проклинала каждый день своей жизни после замужества.

Она хотел просто умереть.

Но теперь — конец!

Она за тысячу миль от отчего дома, в своем законном вдовьем поместье. Она отстрадалась, довольно! Теперь она сдаст этого ребенка в приют. Прав Лукас, что поехал с ней в качестве управляющего — девочка ей ни к чему. Сдать бы ее подальше, но пока достаточно и в приют.

Микэль постояла, наблюдая, как содрогается от рыданий и извинений маленькое беспомощное тельце этого чудовища на темных камнях.

А может, бросить ее тут?

Девушка поддела носком туфли дрожащую ладошку на щебне.

А может… Может, толкнуть ногой плачущее тело с края обрыва? Одно мгновение, та наверняка или расшибется на камнях, или скатится в самое море, что бушует сегодня штормом.

А что? Никто ничего не узнает…

И пока Микэль размышляла над этим, девочка успела подняться и припасть к юбкам матери в очередной жалкой попытке вызвать сочувствие.

Она рыдала и слюнявила роскошную ткань платья. Ее последнего приличного платье, на других просто нет денег.

Потому что у нее нет больше ничего кроме этого поместья в богами забытом углу королевства!

Девушка отодрала от себя руки ребенка и склонилась прямо к лицу той.

— Прочь от меня, уйди, не трогай! — прокричала Микэль в лицо девочки, брызжа слюной. — Не трогай меня никогда! Ненавижу! Ненавижу тебя!

Девочка уже не просил прощения, она просто не переставая противно икала и повторяла раздражающее «М… Мама… Ма… Ма… Мама».

Как же это невыносимо.

Она снова схватила ребенка за руку и с новым остервенением — и сожалением, что не решилась столкнуть ту с обрыва и покончить с этим делом — потащила к стенам приюта.

Темнота окутывала их, и только слабый свет из окон приюта освещал дорогу. Аника плакала, спотыкалась, умоляла не оставлять ее, но Микэль была глуха к мольбам.

Наконец, они дошли.

Перед Микэль долгожданная калитка этого чертового приюта. В ее мыслях ни грамма сомнения — только облегчение от того, что все это наконец закончится.

Еще шаг, и она будет свободной…

* * *

Я проснулась в ужасе, рывком подняв голову с пыльной спинки кресла.

Сердце колотилось так громко, что, казалось, разбудит весь дом. Во рту был привкус желчи, а руки тряслись от того, что я видела.

Серый утренний свет пробивался сквозь запыленные окна, и я поняла, что проспала всю ночь в этом кресле. Шея затекла, спина болела, но это было ничто по сравнению с тем отвращением и ненавистью, которые я чувствовала отголосками эмоций сна.

Это был не просто сон.

Это было будто видение, прошлое той, в чье тело я вселилась. И теперь я знала, что происходило той ночью у приюта.

Я медленно поднялась и подошла к двери спальни, где спала моя… нет, не моя — ее дочь.

Та самая девочка, которую хотели бросить, как ненужную вещь.

Как можно было настолько ненавидеть собственного ребенка, ведь она буквально хотела ее… убить⁈

Глава 7

Новые владения и иже с ними

Я осторожно толкнула дверь спальни.

Просторная, темная из-за зашторенных тяжелых занавесей, комната в холодных голубых тонах была обставлена прямо таки монументальной мебелью. Если кровать — так на половину комнаты. Если шкаф — то размером со слона.

Тут нашелся и туалетный столик у стены сбоку от кровати, с другой стороны — круглый стол с двумя блеклыми креслами, низкий комод и какая-то бесполезная гигантская пустая ваза в углу у окна.

Аника спала, раскинув руки, на бледно голубом покрывале, и выглядела такой маленькой и беззащитной на огромной кровати.

Темные волосы растрепались, а на щеке остался след от складки покрывала. Она была такой же, как любой другой ребенок ее возраста — невинной, доверчивой, нуждающейся в любви и защите.