Целься в сердце - Наталия Леонова

— Ничего, — сказал Даниил. — Держи линию.

Счет пошел. Россия повела 3:1, но каждый гейм давался тяжело. Мирко бил персонально в Арину. Не в Даниила, не в коридор — в нее. Мячи летели как пули, со свистом, вжимались в грунт у ее ног, заставляя отпрыгивать.

В шестом гейме он подал снова — мяч понесся прямо в ее корпус. Арина едва увернулась, почувствовала, как воздух рассекает у лица, отбила как попало, Милица добила. 15:30.

Арина подошла к сетке. Мирко стоял в двух метрах, тяжело дыша. От него пахло потом и мятой.

— Ты специально? — спросила она.

— Я играю на победу.

— Целься лучше, идиот, — она не отвела взгляда. — Может, попадешь.

Он не ответил. Отвернулся.

Следующая подача — снова в нее, в левое плечо. На этот раз она была готова. Арина перехватила мяч, ударила кроссом в угол, Даниил на сетке снял очко. 30:30.

— Спасибо, Петрович! — крикнула Арина.

Он сжал ракетку — костяшки побелели — но промолчал.

Милица играла грязно. Тянула время между подачами, кричала «Аут!» на явных мячах, подкалывала: «Девочка, не плачь, это только спорт». Арина не велась. Даниил держал холод. Счет подполз к 5:2.

Подача Арины.

Она взяла мячи у болбоя. Резина пахла новой, резко. Крутанула один в руке — почувствовала вес, баланс. Посмотрела на Мирко. Он принимал на задней линии, согнувшись, колени широко, глаза прищурены. Она вдруг заметила, как он устал — не физически, морально. Его дыхание было глубже, чем обычно, плечи поникли.

Она подала эйс — мяч прошел по центру, Милица даже не шелохнулась. 15:0. Вторую — в правый угол, Милица упала на грунт, громко шлепнулась, но не достала. 30:0. Третью — прямо в Мирко.

В грудь.

Мяч ударил его с глухим стуком, как по мешку с песком. Он не шелохнулся. Только выдохнул — резко, с хрипом.

«Умрешь — мне же легче», — подумала Арина. Внутри все трепетало, но на лице — ни эмоций.

— Аут! — крикнула она, глядя ему прямо в лицо, делая вид, что ошиблась.

Мирко поднял мяч. Медленно. Взял его в ладонь, сжал. Посмотрел на нее и улыбнулся. Холодно, с прищуром.

— Ты заплатишь за это, Соколова, — сказал он негромко.

— В суде, — усмехнувшись, ответила она.

Четвертую подачу он принял, ударил навылет — мяч пролетел мимо Даниила, Арина бросилась в пустоту, не достала. 40:15. Пятая — матч-пойнт.

Арина подбросила мяч. Медленно. В голове шумело — кровь стучала в висках, за ушами гулко. Она видела его фигуру на задней линии, смещение влево. Значит, бьет в правый.

Удар. Арина затаила дыхание. Мяч пошел по диагонали, Милица бросилась, растянулась на грунте, подняв облако пыли. Арина не смотрела на нее — смотрела на мяч. Он коснулся линии, подпрыгнул, ударился в стенку.

Глава 7. Монте-Карло. Раздевалка после матча

Мирко не помнил, как дошел до женской раздевалки. Ноги несли сами — коридоры стадиона, запах дезинфектора, бетонная пыль. Ракетка все еще была в руке, мокрая от пота, обмотка скользкая от пота. Он толкнул дверь с табличкой «Женская раздевалка. Только для игроков» и вошел.

Он не знал, зачем пришел. Злился. На себя, на Воронова, на этот чертов проигрыш, который копился годами. На нее — за то, что стояла у сетки и смотрела так, будто он никто. Он хотел кричать. Хотел разбить ракетку. Сжал рукоятку так, что костяшки побелели. Хотел, чтобы она тоже почувствовала эту боль. Или чтобы она заткнула ее своим присутствием — неважно.

Воздух внутри был спертым, пахло хлоркой, дешевым шампунем и ее потом. Арина сидела на скамейке, босиком. Футболка прилипла к спине, на ткани темнели мокрые пятна. Хвост растрепался, пепельные пряди свесились на лицо. Она смотрела в пол, сжимая в руках пустую бутылку. Пальцы ее дрожали.

— Выйди, — сказала она, не поднимая головы. Голос сел, хриплый, как после долгого молчания.

Мирко закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Дерево холодное, гладкое. Он слышал, как щелкнул замок. В груди все клокотало — злость, усталость, что-то еще, что он не знал как назвать.

— Нет.

— У тебя матч завтра. Иди готовься.

— Я готов. К проигрышу. Как обычно.

Она подняла глаза. Красные, злые, с темными кругами под ними. Веснушки на скулах — россыпь золота на бледной коже. Губы сухие, потрескавшиеся, на нижней запеклась кровь. Она выглядела так, будто ее избили. Или будто она кого-то избила.

Мирко смотрел на нее и чувствовал, как что-то сжимается в груди. Не жалость. Другое. Более темное, более горячее. Он пришел не жалеть себя. Он пришел сорвать злость. Или чтобы она сорвала ее на нем.

— Ты пришел жалеть себя? — спросила она.

— Я пришел сказать тебе кое-что.

— Говори и уходи.

Он шагнул вперед. Резиновый пол скрипнул под его кроссовками. Она встала, уперлась кулаками ему в грудь. Кулаки горячие, костяшки твердые.

— Не подходи.

— Ты боишься?

— Ненавижу.

— Я тоже.

Она пахла яблоками, соленым потом и бессонницей. Он чувствовал ее дыхание на своей шее — горячее, рваное. И что-то первобытное, что он пытался держать в узде. Не боль. Не страх. Желание вцепиться в нее, заставить ее почувствовать то же, что и он.

— Ты играла как… — начал он.

— Не смей, — перебила она. — Никаких комплиментов. Ты проиграл. Я выиграла. Все.

— Я не про матч.

— А про что?

— Про то, что мы оба вчера врали.

Она дернулась, но он перехватил ее за запястья. Пальцы сомкнулись на тонких костях — пульс бился быстро, часто, как у загнанной птицы. Он прижал ее к стене. Кафель был холодным, скользким. Она вскрикнула — от неожиданности, от холода.

— Отпусти.

— Нет.

— Петрович, пусти!

— Скажи правду.

— Какую?

— Что ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал.

Она замерла. Дыхание сбилось, грудь часто вздымалась под его руками. Ее глаза расширились — серо-голубые, теперь почти черные от зрачков.

— Ты спятил, — прошептала она.

Он не ответил. Наклонился ближе. Волосы упали на лоб, щекотали кожу. Он чувствовал тепло ее тела, жар, исходящий от нее. Ее руки в его хватке перестали дрожать — замерли.

— Если ты сейчас не уйдешь, — сказала она, — я тебя ударю.

— Ударь.

Она ударила. Левая рука вырвалась, кулак врезался ему в плечо. Не больно. Он даже не качнулся.

— Еще.

Она ударила в грудь, сильнее, с разворота. Он схватил ее руку.

— Все?

— Ненавижу тебя! — выкрикнула она, и голос сорвался.

Мирко смотрел на нее. Ее глаза блестели — не от слез,