Целься в сердце - Наталия Леонова

— Войдите, — крикнула она. Голос сел.

— Ты жива? — Ольга. Голос пронзительный, как звонок будильника.

Арина села на кровати, поджав ноги, обхватив колени руками.

— Не голодна.

— Ты всегда не голодна.

Ольга вошла, оглядела комнату. Запах спертый, как в закрытом шкафу. Чемодан открыт, вещи не сложены.

— Артем с Даниилом на корте. У Даниила матч в 12. У Петровича — в час. Ты на чей пойдешь?

Арина опустила голову, уставилась в простыню.

— Ни на чей.

— Что?

— У меня тренировка в два.

— Тренировку можно перенести.

— Нет. — Она подняла глаза. Взгляд был пустым, но внутри все кипело.

Ольга помолчала, потом спросила тише:

— Что между вами происходит?

Арина отвернулась к стене, сжала пальцы на коленях.

— Ничего. Я его ненавижу.

— Ты краснеешь.

— Аллергия на сербов. — Она усмехнулась, но усмешка вышла кривой.

Ольга вздохнула, вышла. Дверь закрылась — щелчок замка, тишина.

Арина осталась одна. Провела пальцами по запястью — там, где он сжимал. Кожа горела.

Она подошла к окну. Раздвинула шторы — свет ударил в глаза, заставил зажмуриться. Солнце заливало Монте-Карло, море блестело, как жидкое стекло, слепило. Она зажмурилась, но перед глазами все равно стоял он. Его голос: «Не смотри».

Она надела кепку, надвинув козырек на самые глаза, накинула ветровку с капюшоном — будто это могло её спрятать от камер, — и вышла в коридор.

У лифта нажала на кнопку; пластик был прохладным, гладким. Она спустилась на первый этаж, прошла через холл, где в воздухе еще держался запах дорогой косметики и свежесваренного кофе, и ступила на улицу. Жара обожгла лицо, и Арина на секунду прикрыла глаза.

Центральный корт она нашла без труда. Поднялась на трибуны, выбрала последний ряд, в тени под навесом. Кепка все еще была надвинута на глаза, воротник поднят, но отсюда, сверху, корт был виден как на ладони: красный грунт, белые линии, судейская вышка. И он. Сосредоточенный, злой, готовый к бою.

Глава 9. Монте-Карло. Ночь в тренажерке

Мирко лежал на кровати в своем номере и смотрел в потолок. Тело не чувствовало усталости. Только пустоту.

Он проиграл.

Полуфинал. Даниил Воронов. Первая ракетка мира. Счет 6:4, 3:6, 7:6. Тай-брейк 5:4 — его подача — двойная ошибка. Мяч ушел в аут на полсантиметра, он видел след от него на грунте, белую полоску, как шрам.

Он все еще чувствовал этот запах корта — пыль, разрыхленная земля, пот, смешанный с кремом от загара. Даже после двух ледяных душей, даже после того, как натянул свежую футболку. Запах поражения не смывается.

Третий час ночи. Отель гудел вентиляцией, где-то капала вода, но на пятом этаже было тихо, как в склепе. Мирко лежал на кровати. Подушка пахла чужим кондиционером — сладковатым, приторным. Он ненавидел этот запах. Он ненавидел все.

Он встал, натянул спортивные штаны и толстовку. Ткань скользнула по горячей коже. Кроссовки он надевать не стал: ноги хотели чувствовать пол.

Босиком он вышел в коридор. Ковролин был мягким, ворсистым, почти бесшумно поглощал шаги. Лампы бра светили вполнакала, разливая по стенам тусклые желтые пятна. Лифт он вызывать не стал — пошел по лестнице. Бетонные ступени холодили пятки, перила были металлическими, гладкими, и на них оседала пыль.

Тренажёрный зал находился на минус первом этаже — узкая дверь без окон, табличка «Fitness Center 24/7», алюминиевая ручка, холодная на ощупь. За порогом ударил запах старого, засохшего пота, смешанный с дезинфектором. Тишину нарушало только низкое, басовитое гудение вентиляции над головой.

В углу висела кожаная груша, потрёпанная, с потёртостями. Он подошёл, взял со стойки бинты. Намотал на левую руку, потом на правую — пальцы помнили это движение сотни раз: натяжение, узел, проверка, не перетянул ли. Ударил костяшками о грушу — глухой удар отдался в запястье.

Раз, два, три.

В такт ее шагам.

Она вошла не слышно — только краем глаза уловил движение в дверях. Босиком, как и он. В серых штанах и серой футболке, которая была слишком велика для нее и болталась на плечах, не скрывая черный топ. Волосы растрепаны, пепельные пряди падают на лицо. Она не смотрела на него. Просто прошла к беговой дорожке.

Раздался электрический писк, потом ремень пошел. Она побежала — сначала медленно, потом быстрее. Ступни шлепали по резине, глухо, ровно.

Мирко бил грушу. Каждый удар — не гнев, не ярость. Счет. Один — ее удар мячом в его солнечное сплетение в первый день. Два — ее веснушки на пресс-конференции. Три — ее шепот в ресторане: «Это было намеренно». Четыре — ее губы в раздевалке, вкус крови.

Она бежала. Он бил.

В зале застоялся жар. Его собственный — со спины стекает капля пота, щекочет позвоночник. Ее — от беговой дорожки тянет теплом, влагой. Он чувствует ее запах. Шампунь — дешевый, яблочный, из тех, что продаются в дьюти-фри. И под ним — ее кожа, соленая, терпкая, как после долгой тренировки.

Он остановился.

— Зачем ты приходила?

Голос вышел хриплым, чужим — словно он не говорил несколько дней. Она не сбавила скорость.

— Куда?

— На мой матч. Четвертьфинал. Ты была на трибуне.

— Я не была.

— Врешь.

Она выключила дорожку. Ремень замер, запищал. Тишина — только гул вентиляции. Мирко чувствовал, как в груди поднимается глухая, тягучая злость. Не на нее — на себя. На то, что ему не все равно.

— Я смотрела матч Воронова, — сказала она, повернувшись к нему спиной. — Он играл на соседнем корте.

— Вранье. Я видел твои веснушки. Они горят даже под кепкой.

Арина медленно повернулась. Бледное лицо, тени под глазами, искусанные губы. Веснушки — да, горят. Золото на переносице, на скулах. Глаза серо-голубые, злые.

— Я смотрела, как ты проигрываешь сегодня, — сказала она, чеканя каждое слово. — Хотела запомнить твое лицо. Для коллекции.

— Наслаждалась? — спросил он, чувствуя, как ударная волна ее слов бьет под дых сильнее, чем ее первый мяч.

— Очень.

— Тогда почему ты не улыбалась?

Она спрыгнула с дорожки. Шаг к нему — резина скрипнула. Он не отступил. Внутри шевельнулось что-то горячее, почти надежда.

— А ты почему смотрел на трибуны, а не на мяч?

— Я не смотрел.

— Врешь. Я видела твои глаза. Ты искал меня. Ты всегда ищешь.

Она ударила кулаком в грудь. Не больно, но он сделал шаг назад — не от удара, от ее правоты.

— Ты слишком много о себе думаешь, Соколова.

— А ты слишком много проигрываешь, Петрович.

Она развернулась, пошла к выходу. Мелькнул браслет,