Академия Высших: выпускники - Марта Трапная

– Умеешь, не ври, – ответила Сигма.

– Все равно не выбрасывай. Пожалуйста.

– Какой же ты придурок иногда, – прошептала Сигма.

Внешне ничего не изменилось. Мурасаки просто сидел и смотрел на воду, разве что с его лица постепенно сползала улыбка, оставляя после себя безликую, ничего не выражающую маску. Даже черты, казалось, сгладились и сделались нерезкими, незапоминающимися. Просто статуя с заготовкой для лица. А Сигма слушала его пульс и не думала ни о чем другом. У Мурасаки были теплые руки, тонкие запястья, желтая кожа, сквозь которую проступали косточки. Все-таки он был очень худым! Сигма, поймав себя на этой мысли, тут же прогнала ее прочь, чтобы не отвлекаться. Все, что ей сейчас нужно, это его пульс и его дыхание. Ничего больше. Минута шла за минутой. Ничего не менялось. Наконец, Мурасаки открыл глаза. Сигма разжала ладони, выпуская его руки и он едва заметно грустно улыбнулся.

– В общем, найти эту линию не очень легко. Надо сразу смотреть на все поле целиком. И ты увидишь такие… как бы узлы. Но не узлы. Линии от них никуда не ведут. Иди между ними. Отфильтруй все, кроме них. И ты увидишь.

– Понятно, – кивнула Сигма. – Я попробую. У меня мало опыта, но я попробую.

– Сигма, тут твой опыт не имеет значения. Ты их или видишь или нет. Нам не надо сейчас их читать. Нам надо их поймать и увидеть. Зафиксировать. Все. Хотя нет, я не прав. Нам не то что не надо их читать. Нам даже трогать их опасно.

– Я и не собиралась, – сказала Сигма. – Натрогалась я уже этих линий… по самое не хочу.

Мурасаки взял ее за запястья. Сигма вздрогнула. Это было вроде бы самое обычное прикосновение. Но он так странно держал ее руки – будто бы боялся, что может их поломать или разбить. Едва касаясь. Невесомо.

– Ты так ни за что не услышишь мой пульс.

– Конечно, услышу, – возразил Мурасаки. – Я знаю, где у тебя вены, – он легко нажал большим пальцем точку на ее запястье, и Сигма сама услышала толчок крови по вене в этом месте.

Сигма улыбнулась.

– Тогда я спокойна.

Сигма окунулась в потоки информации. Вначале ей показалось, что она потеряется в них, но нет, все понятно – вот фундаментальные линии, вот темпоральные, вот информационный шум, вот природные линии… А вот непонятный узел из девяти сходящихся линий. Как ни пыталась Сигма понять, какой слой информации заложен в каждой из них, ничего не получалось. Но чтобы пересеклись девять таких ярких линий, что это должно быть? Что-то масштабное. Желание распутать их, взяться за каждую линию и потянуть, отфильтровать помехи, посмотреть, куда она ведет, было таким сильным, что у Сигмы заныли кончики пальцев. Нет, только не трогать! Не надо! Она сжала и разжала кулаки и тут же она почувствовала на запястье теплые пальцы Мурасаки. Сигма расслабилась. Один узел она нашла, где остальные? Она продолжала бесцельно скользить взглядом по информационному полю, пока опять не зацепилась за такой же узел совсем в другом месте. Мысленно соединила их и вдруг поняла, где будет третий, четвертый, сотый – она переводила взгляд с одного на другой и каждый раз точно попадала на них, на те же многолучевые узлы, чем-то похожие на звезды. Она почувствовала эту закономерность, этот ритм расположения узлов, она могла предсказать, где следующий, и ей хотелось отбросить все остальное вокруг, чтобы увидеть, в какой узор складываются эти звезды, когда между ними нет никаких помех.

Мурасаки встряхнул ее за плечо. Сигма вынырнула в привычный мир. Моргнула. После того, что она только что видела, материальный мир вокруг казался отвратительно грубым. Этот каменный парапет, на котором она сидит. Эта вода. Этот воздух. Все такое плотное. Густое. Имеющее температуру, твердость, цвет, текстуру.

– Ты поплыла, – сказал Мурасаки.

– Ага, – согласилась Сигма. – Хотела увидеть картину целиком. Я поняла, где они возникают. Эти узлы. Это как узор и мелодия одновременно. Что? – Мурасаки смотрел на нее со странным выражением лица и Сигма повторила. – Что?

– Тебе это нравится? То, что ты увидела?

Сигма кивнула.

– Ну да, а тебе?

Мурасаки прикусил губу и задумался. Он сощурился, глядя на воду, и Сигма вдруг вспомнила сразу сотни маленьких эпизодов, когда Мурасаки делал вот так – едва заметно прикусывал губу, глаза превращаются в узенькие щелочки, похожие на запятые, а лицо становится одновременно и отрешенным, и очень уязвимым. А потом он моргнет и улыбнется.

Мурасаки моргнул и улыбнулся.

– Меня завораживает то, что я вижу. Но я не могу понять. Честно. Когда я думаю, что это все – проявления того, что может нас убить… мне страшно. Я не хочу умирать. Даже если это будет красиво.

– Я тоже не хочу, – Сигма поднялась. – Пойдем? Мы же увидели все, что надо было, да?

Мурасаки кивнул.

– Интересно, а что бы мы могли почувствовать в дереве, – заговорила Сигма, глядя на ровные ряды деревьев в сквере перед входом в метро. – Тоже… что-то такое?

– Да, – кивнул Мурасаки. – Что-то странное.

– Шелест листьев? – предположила Сигма. – Может, сходим еще раз, послушаем?

Мурасаки снова покачал головой.

– Нет, мы долго там были. Мы бы услышали. Почувствовали.

– Долго? Мне показалось, что пару минут.

– Почти час.

– Шутишь!

Мурасаки развел руками.

– Нет, но как я тебе могу это доказать?

Сигма остановилась и достала телефон.

– А и не надо ничего доказывать. Сейчас мы все увидим, – она открыла историю перемещений и с недоумением уставилась на петли маршрута. – Ничего себе. А ты прав.

– Конечно.

– И почему мне кажется, что прошло всего пару минут?

– Потому что ты была со мной и не могла оторвать глаз от меня? – весело спросил Мурасаки.

Сигма фыркнула и проглотила слово «придурок». Вроде бы, если она была в него влюблена, то должна была называть его как-то… как-то ласково, наверное. Уж точно не придурок. Как-то