Академия Высших: выпускники - Марта Трапная

Сигма смерила Мурасаки взглядом с головы до ног, задержалась на широких плечах.

– Ну, на твои акробатические этюды я бы посмотрела.

– Посмотри просто на меня, я хорош и без акробатики.

– Тогда открывай замок, – сказала Сигма.

Мурасаки просто разжал дужки замка, как будто они были сделаны из пластика. Аккуратно вынул из петель и толкнул ворота.

– Вот и все. Добро пожаловать!

Они прошли внутрь и закрыли за собой ворота.

– Ты сможешь потом замок повесить обратно? – спросила Сигма.

– Повесить смогу, а вот закрывать снова мне лень.

Они прошли немного вперед по дороге, а потом свернули налево, на аллею, насквозь проходящую по центру кладбища – на равном расстоянии от двух улиц, ограничивающих кладбище по длине. Да и самые высокие деревья росли у ограды, а здесь, в центре, торчали тоненькие рябинки и кустики. На небо смотреть будет легко. Осталось только найти подходящее место, где можно постелить плед и спокойно устроиться. Желательно не на могиле.

Наконец, нашлось подходящее место. Сигма потрогала руками землю – сухая, без росы и луж. Очень удобно!

Она вытащила спальник, расстелила его на земле, бросила рюкзак и сама села рядом. Похлопала по свободному месту:

– Можешь приземляться. Или ты погуляешь?

– Я осмотрюсь пока, – Мурасаки склонился над памятником, смутно белеющим в темноте и что-то пытался на нем рассмотреть – то ли портрет, то ли надпись. Потом покачал головой и пошел к следующему.

Через несколько минут Мурасаки все же пришел к Сигме и повалился на спальник.

– А что это за такой господин, про которого пишут на могилах?

– Мурасаки, это же элементарно. Местный конструктор. У разных народов его зовут по-разному. Мог бы и сам догадаться!

– Мог бы, – согласился Мурасаки, – но спросить было интереснее. А местный деструктор у них есть? Или у них другая логика мифов?

– С чего бы вдруг другая? Стандартная. Конечно, есть. Называют его чертом, сатаной, дьяволом… как-то так. Черт – обычные ругательство здесь. Черт побери, например. Где тебя черти носят. В общем, если упоминают черта, то это такое бытовое ругательство.

Мурасаки вздохнул.

– Нигде нас не любят. Нигде.

Сигма чуть не сказала «я тебя люблю», но промолчала. Она не знала, было ли это правдой. Ей просто очень хотелось сказать эти слова. Может быть, она и скажет их. Но не здесь. Не сейчас. Здесь они совсем для другого. Не для выяснения отношений. Да и признаваться в любви на кладбище – так себе идея. Она бы предпочла что-то более… жизнеутверждающее.

Сигма тоже легла на спальник, почувствовав холод спиной, перевернулась на живот и вдруг вспомнила, что вовсе не обязана мерзнуть. Она же может подстроиться под окружающую температуру. Не прошло и пары секунд, как Сигма перестала чувствовать холод, исходящий от земли.

– Хотя если подумать, – сказал Мурасаки как ни в чем не бывало, – я понимаю, почему все любят конструкторов.

– В Академии все любили тебя, – возразила Сигма раньше, чем успела подумать.

– Я имею в виду тех, кто живет в разных мирах и пользуется этими мифами.

– А, – сказала Сигма, – ну это же тоже понятно. Конструктор дал им это все, – она махнула рукой вокруг, – а деструктор отнимет.

– Я о другом, – возразил Мурасаки серьезно. – Они все видят, что сделал конструктор. А деструктор пока еще ничего не сделал… только обещает. Запугивает. Нагоняет страх. И они надеются, что конструктор их защитит. Он – их единственная надежда против нас.

– М, – сказала Сигма. – Убедительно. Наверное. Но мне все равно не нравится, мы же ничего не сделали, а нас уже не любят.

– Я тебя люблю, – тихо сказал Мурасаки, но Сигма все равно услышала.

Протянула руку и взъерошила Мурасаки волосы. Волосы были жесткими – ровно такими, как ожидали ее пальцы. Сигма осторожно убрала руку, пока ее пальцы не натворили еще чего-нибудь. В конце концов, она с Мурасаки сюда пришла не для того, чтобы обниматься. Сигма вздохнула, перевернулась на спину и посмотрела на небо.

– Не переживай, – сказал Мурасаки. – Все будет хорошо. А если даже плохо, мы умрем первыми.

– Умеешь ты обнадежить, – проворчала Сигма.

– Ага, – согласился Мурасаки, – лежу и сам себе завидую.

– Кофе хочешь?

– Не-а, вставать придется.

– Я тебе налью.

– И вольешь в рот? – фыркнул Мурасаки.

– Скорее, в нос, – Сигма рывком села, вытащила из рюкзака термос и отвинтила крышку. Плеснула кофе и посмотрела на Мурасаки. – Последний раз спрашиваю, хочешь?

– Я не могу отобрать кофе у девушки, которой предстоит спасать мир.

Сигма закатила глаза. Она бы рассмеялась, но кофе во рту очень мешает смеяться. Даже если ты Высший.

– Между прочим, – пробормотал Мурасаки, – много кофеина вредно.

– Да что ты говоришь? И что со мной будет?

– Не уснешь ночью.

– Так мы и не должны спать. Нет?

– Я имею в виду потом, когда вернемся домой.

– Будешь мне петь колыбельные, пока не усну.

– Ты хоть слышала, как я пою?

– Нет, – призналась Сигма и с интересом посмотрела на Мурасаки. – А как ты поешь? Плохо? Хорошо?

– Понятия не имею. Никогда не пел.

– Вообще никогда?

– А ты поешь?

Сигма задумалась. Музыка ей нравилась. Причем разная – и с голосами, и без. Но сама она, кажется, никогда не подпевала, даже идеи такой не было.

– Странно, и я не пою. Но слушаю.

– Еще одна загадка деструкторов, – констатировал Мурасаки. – Может, попробуем что-нибудь спеть?

– Прямо сейчас? Ночью?

– Да.

– На кладбище?

– Да. А что такого?

Сигма расхохоталась.

– Представляешь, идешь ты по улице, а за забором – кладбище. А оттуда несутся песни. Что ты подумаешь?

– Так локдаун же, – отозвался Мурасаки. – Ты мне им все уши прожужжала. Никто не ходит по улицам. Только если с собакой.

– Убедительно, – Сигма допила кофе и