О проклятиях и ухаживаниях - Эль Лаванделль

— Ты никогда не заставлял меня сомневаться. — Я прижимаюсь лбом к его лбу и беру его член, направляя его по своим влажным складкам, прижимая головку к пульсирующему клитору. — Ты можешь заставить меня это почувствовать? Пожалуйста, Эмир?

— Я дам тебе все, что ты попросишь, моя Королева.

Когда он скользит в меня, давая мне гораздо больше, чем просто удовольствие, он делает то, о чем я прошу. Меня любят. Он любит меня.

Я заглушаю звуки удовольствия в его шее, и он шепчет сладкие слова благоговения, наполняя меня своим семенем. Один миг. Только для нас.

Когда мы возвращаемся в бальный зал, его возбуждение вытекает из меня и прилипает к бедрам, напоминание о нем, даже когда толпа снова разлучает нас.

Эмир

Наконец-то вернуться в свою спальню — облегчение. Еще большим облегчением было то, что Офелия вернулась в бальный зал, истекая моим семенем. Никто не знает, но она моя, и, что самое главное, я ее.

Ничто не встанет между нашей свадьбой. Никакое проклятие. Никакие фейри. Никакие смертные. Ничто.

У нее теперь своя спальня, о чем я спорил с родителями. Они утверждали, что она не может оставаться со служанками, но я знаю, как много Хелена значит для нее. Им все равно, мои жалобы падают на невежественные уши, как часто бывает. Моих родителей, возможно, никогда не обрадует, что я женюсь на служанке, но они наконец замолчат, когда наш брак снимет это проклятие.

Меня не удивляет, что милая Офелия станет той, кто вернет наш дворец к солнцу, независимо от того, что говорит любое пророчество.

Офелия лежит в моей постели, сияя, как сама луна. Мягкий свет свечей мерцает на ее лице, освещая ее волосы и милое выражение. Тени пляшут на стенах, но они не так страшны, когда она со мной. Хотя ее веки закрыты, улыбка на лице говорит мне, что она еще не спит. Я провожу пальцами по мягкой коже на ее руках и крыльях, наблюдая за мурашками, появляющимися на ее коже.

— Что ты делаешь? — бормочет она. — Я устала. Мне нужно вернуться в свою спальню, чтобы нормально выспаться?

— Нет. — Я зарываюсь лицом в ее шею и вдыхаю. — Не уходи.

— Торжество тебя не утомило?

— Нет. Я занимаюсь этим большую часть своей жизни. — Я поднимаю голову и вижу, что ее яркие радужки смотрят на меня в ответ. — Твоя семья когда-нибудь устраивала такие вечеринки?

— Несколько, но они не были такими роскошными, как сегодняшняя, ни как другие, на которых я здесь работала. — Она поворачивается на бок, подпирая голову рукой. — К концу моего пребывания с мачехой меня уже не было там как гостью. Мачеха заставляла меня прислуживать… ну, выполнять обязанности служанки.

— Я никогда этого не пойму.

— Я тоже. Может, она озлобилась из-за смерти моего отца, но…

— Срываться на его ребенке — подло. Если бы у тебя был ребенок, я бы любил его как своего.

— Не сомневаюсь. — Она выдыхает и кивает. — Ее обращение со мной точно не то, чего бы хотел для меня мой отец, или для кого-либо другого.

— Каким человеком был твой отец? — Я пододвигаюсь ближе, кладя ногу на нее. — Я хочу узнать больше о смертном, который тебя вырастил.

— Мой отец был… добрым, хоть этого слова и недостаточно, чтобы описать, насколько теплым он был на самом деле. Он был остроумным. Отец не относился к жизни слишком серьезно, кроме заботы о доме и семье. Он, может, и был человеком со средствами, но не боялся тяжелой работы.

— Должно быть, он научил тебя быть такой преданной долгу.

— Полагаю, да. Больше некому было учить.

Какими бы несносными ни были мои родители, я не хочу, чтобы они исчезли. Офелия потеряла обоих родителей, осталась только с жестокой мачехой, и мое сердце болит за нее.

— Это было трудно? — тихо говорю я. — Расти без матери?

— Пока не поняла, что так должно быть. Сначала не знаешь, что хочешь этого, не знаешь, как скучать, и что должна скучать. У меня только самые смутные, мерцающие воспоминания о ней. Возможно, это и не воспоминания вовсе, а надежда.

— Ах.

— Потом ты становишься старше, — говорит она. — И понимаешь, что у других есть то, чего нет у тебя. Начинаешь сравнивать. Вот это заставляет тебя понять, что в твоей жизни чего-то не хватает. Мой отец делал все, что делала бы мать. Он учил меня готовить и убирать, чинить забор и завивать волосы.

— Мудрый человек. Не все умеют делать прически.

— Знаю. — Она накручивает прядь моих волос на палец. — Полагаю, мне повезло с ним — и с тобой. У тебя потрясающие волосы.

— Я слышал.

— Хочешь поделиться секретом своей сияющей гривы?

— Тогда это не будет секретом. — Он одаривает меня ослепительной улыбкой. — Но, если повезет, я приглашу тебя в следующий раз, когда буду делать масляные процедуры.

— Значит, скоро я присоединюсь к тебе в ванне?

— О, думаю, да. — Я мягко целую ее, и мои глаза закрываются, когда наши носы и губы касаются. — Давай спать, дорогая. Завтра будет более легкий день.

— Обещаешь?

— Я сделаю все возможное.

Возможно, обещание пустое. Следующие дни будут заняты подготовкой к свадьбе, и моя мать будет пилить нас обоих, пока мы не будем готовы рухнуть. Я не оставлю Офелию одну в этом мире, не снова.

Вот как я сделаю ее дни лучше.

Перевод: lenam.books

Глава 29

Офелия

— Это плохая идея, — шепчет Хелена. — Напомни мне еще раз, почему я это делаю?

— Потому что я будущая королева. — И хотя сама мысль об этом титуле все еще вызывает у меня дискомфорт, я использую его во благо — и во благо этого дворца. — Это вряд ли может доставить мне неприятности.

— Пока вы с принцем не поженитесь, я уверена, что это доставит тебе неприятности. — Хелена может жаловаться, но это не мешает ей совать проволоку в замок. Она возится с ней, ее лоб нахмурен, пока она работает.

Толстая книга пророчеств хранится в стеклянном шкафу за замком и ключом. Не магический замок, просто обычный, и у моей подруги не возникает проблем⁠…

ЩЕЛК.

— Готово, — говорит Хелена. — Поторопись, пока библиотекарь нас не поймала.

— Библиотекарь здесь так редко бывает. Я видела ее здесь всего два раза.

Здесь дюжины книг на