Сера - Калли Харт

Её руки касались его. Её руки сделали его.

От этого я почувствовал…

Чёрт, как же я скучал по ней. Мне хотелось, чтобы она была здесь, рядом. Хотелось обнять её. Мысль о том, что она не в моих руках, казалась величайшей несправедливостью, когда-либо происходившей со мной. Я не мог просто взять и отпустить.

Когда я поднял голову, Кэррион уже смотрел на меня.

— Давай, — сказал он. — Спрашивай.

Притворяться, будто я не понимаю, о чём он, было бы ниже моего достоинства. Поэтому я спросил:

— Ты влюблён в неё?

Он опустил голову, тихо рассмеявшись, потом отодвинул стул и тяжело опустился на него. Вытянул ноги, сложил руки на животе, одну поверх другой, и поднял взгляд, встречаясь со мной глазами.

— Нет, — ответил он просто. А затем, почти сразу: — Да?

Внутри меня вспыхнуло пламя, перехватывая горло.

— Это не так просто, Фишер. Она… ну…

— Великолепна, — прошептал я.

Улыбка, появившаяся на его лице, была печальной.

— Да. Именно. Она всегда была такой. Других людей такой огонь, как у неё внутри, пожирает. Выжигает, пока внутри не остаётся ничего, кроме пламени. Он жжет всех вокруг, пока не остается одна лишь выжженная земля. Но не Саэрис. Её огонь греет других в холодной тьме. Это её сила, а не слабость. Рядом с ней ты чувствуешь, что жив.

Мне хотелось блевать, слушая, как он говорит о ней. Но он не сказал ни слова неправды. Если я, зная её так недолго, мог видеть, насколько она потрясающая, то как я мог ожидать, что он, знавший её годами, окажется слеп?

Нет, винить его за очевидное я не мог. Мог лишь пожалеть, что она не его и быть безмерно рад, что она моя.

— Я мог бы полюбить её. По-настоящему, — мягко сказал Кэррион. — Но это место сломало меня за столетия до того, как Саэрис родилась. Я однажды допустил ошибку и влюбился в человеческую женщину. Поверь, одного раза мне хватило. Давным-давно кто-то сказал мне, что боль утраты это временная вещь. Что она смягчается с годами, пока не превращается в старого друга, с которым удобно жить. Но тот, кто сказал мне это, был человеком.

Он вздохнул так, будто этот вздох копился в нём тысячу лет.

— У меня было мало примеров, когда дело касалось моего народа, но мне всегда казалось, что феи переживают горе иначе, чем люди. Люди живут слишком мало. Логично, что их боль проходит достаточно быстро. Иначе это было бы жестоко. Она бы поглотила всю их жизнь. Но для меня… — Он покачал головой, глядя на свои руки. — Каждый прожитый мной год делает мою утрату лишь тяжелее, чем в прошлый. Так что да. Я люблю Саэрис Фейн, потому что она живая молния, и яростная, и верная, и рядом с ней мир снова обретает чёткость. Но я не влюблён в неё, Фишер. Я пытался. Но моё сердце оказалось слишком перегружено горем, чтобы в нём нашлось для неё место.

Огонь в груди погас, пока контрабандист говорил. Ренфис сказал бы сейчас что-нибудь глубокое или утешающее. Но я знал вечный колодец горя, знал, насколько он глубок, как уходит вниз, и вниз, и вниз, и в бесконечность. Поэтому я лишь кивнул. Это было всё, что я мог ему дать, своё понимание и своё присутствие.

Я дотащил себя до стула в углу комнаты и опустился на него, а сломанная рука взвыла болью, когда я попыталась удержать в ней бокал, который сделала Саэрис.

— Сегодня ты даже почти не вздрогнул, — заметил контрабандист. — Боль от яда. Боль от своих мёртвых. — Он замолчал на миг, а потом спросил: — Покажешь?

— Показать?

— Как закрыться от этого. Как всё выключить, чтобы больше не нужно было ничего чувствовать?

Грешники… Я раздул щеки, на секунду не в силах взглянуть на него.

— Нет, Кэррион. Я не стану.

— Почему? — прозвучал он так, будто я только что пнул его.

— Есть только один способ научиться терпеть боль так, как терплю её я. Нужно пройти через неё. Снова, и снова, и снова. Она закаляет тебя. Упрочняет, как сталь. Но я бы не пожелал той боли, что выпала мне, никому. Я нес её, потому что был вынужден и лишь поэтому. Чувствуй ту боль, что тебе дана, Кэррион. Не будь дураком, не проси большего. Поверь, это проклятие, от которого я бы избавил тебя, если бы мог.

ГЛАВА 20 – Охотник

САЭРИС

В стене была трещина.

Маленькая, всего дюйм длиной.

Я уставилась на неё, пока глаза не начали обманывать меня, и прожилки на обсидиановых стенах не стали словно расплываться. В пяти футах от меня, перед огнём, Оникс свернулся маленьким клубком и громко храпел.

Ему, конечно, не составляло труда вырубиться. Жизнь у него простая. В его голове не носились туда-сюда бесчисленные вопросы и тревога.

Прошёл час.

Ещё один.

Я была готова разрыдаться, когда, наконец, беспокойное истощение утянуло меня вниз.

Но засыпание уже не ощущалось так, как раньше. Это было скорее как осознанный переход из одной комнаты в другую. В один миг я сидела на полу своих покоев, прислонившись к горе подушек, а в следующий была уже в другом месте.

Шёл снег.

Был тот самый приглушённый сумрак, что окрашивал стены Калиша в бледно-серый прямо перед наступлением вечера. Воздух был густ от запаха хвои и дыма, такой холодный, что обжигал внутреннюю часть носа. Я стояла на склоне и смотрела вниз на узкую долину, укутанную снегом. Её пересекал неглубокий ручей, всего пару футов шириной, вода журчала и быстро текла вперёд.

На склоне, на полпути вверх, в небольшой прогалине стоял маленький коттедж с белыми стенами и дымком, лениво поднимающимся из трубы.

Хлоп.

Хлоп.

Хлоп.

Хлоп.

Слева от дома фигура, движущаяся однообразно, рывками.

Хлоп.

Это был Фишер. Я узнала его в ту же секунду.

Не раздумывая, я сорвалась с места. Холод пронизывал лёгкие, кусал щеки. Я скользила по снегу, снова и снова теряя равновесие, но каждый раз поднималась и бежала дальше. Когда я добралась до тропинки к коттеджу, я уже не могла дышать.

Хлоп.

Хлоп.

Он был там, впереди. Морозный воздух не трогал моего спутника, по крайней мере, внешне. Его чёрные штаны сидели низко на бёдрах, ноги босые. Рубашки на нём не было,