Шёлковый переплёт (Шёлковый путь) - Натали Карамель

хризантему? Он называл мой ум ясностью. А что стоит этот ум против армий ее отца? Против золота ее приданого? Мои «цветущие руки» могут исцелить сыпь, но не смогут вылечить его репутацию от пятна связи со мной. Я — приятное развлечение. Она — разумное вложение».

Стыд присоединился к ревности, создавая гремучую, ядовитую смесь. Она чувствовала себя глупо. Наивной девочкой, которой подарили немного внимания, и она уже начала строить воздушные замки.

Самое ужасное было не в самой боли, а в том, что она выставила себя дурой. Перед ним. Перед самой собой. Она, опытная женщина, позволила втянуть себя в эту игру с заведомо проигрышным финалом.

«Он, наверное, все это время просто забавлялся, — пронеслось в голове со жгучим стыдом. — Смотрел, как провинциальная простушка краснеет от его внимания. А теперь, когда появилась настоящая леди, он с облегчением вернулся в свой мир».

Мысль о том, что его нежность была лишь снисхождением, а его интерес — любопытством к диковинке, была мучительнее, чем прямая обида.

«Надо перестать. Перестать строить ему глазки, вздыхать при встрече. Что я вообще себе позволяла? На что рассчитывала? Запудрила мальчику мозги своими травами и несчастными глазами, а теперь удивляюсь, что он не может отказать знатной невесте?»

Она резко отвернулась, больше не в силах смотреть на эту сцену. Ее пальцы с такой силой сжали шелковую сумку со снадобьями, что костяшки побелели. Она чувствовала, как горит лицо, и надеялась, что никто не заметит ее смятения.

В этот момент к ней снова обратился молодой аптекарь. Его звали Ыйчжин. Недавно прибывший из провинции, племянник одного из старших лекарей, он был полон энтузиазма и с нескрываемым восхищением относился к знаниям Ари.

— Госпожа Хан Ари, — обратился он, слегка поклонившись. — Я слышал, вы использовали корень горечавки в смеси от несварения вместо более дорогого импортного ревеня. Это блестяще! Не могли бы вы объяснить принцип?

Обычно его интерес радовал бы ее. Но сейчас она ухватилась за его вопрос как утопающий за соломинку. Любая отвлеченная беседа была спасением.

— Конечно, — ее голос прозвучал чуть хрипло, и она прочистила горло. — Дело в концентрации горечи. Она стимулирует...

Она углубилась в объяснения, говоря быстро и подробно, заставляя свой мозг работать только на этом. Она чувствовала на себе взгляд Ыйчжина — живой, заинтересованный, чистый. И это было проще. Гораздо проще, чем встречаться глазами с До Хёном, в чьем взгляде она боялась сейчас увидеть равнодушие или, что хуже, жалость.

Она говорила о горечавке, и ирония ситуации была настолько горькой, что ей снова захотелось смеяться. Вот она, настоящая горечь — не в корне, а в душе. И никакое снадобье от нее не поможет. Она вдохнула полной грудью, изображая увлеченность, и ее голос зазвучал увереннее. Она была актрисой, играющей роль компетентного специалиста, в то время как внутри нее была лишь маленькая, униженная девочка.

Но ее тело, ее нервы были настроены на него. Она чувствовала его присутствие в зале, как компас чувствует север. И ей безумно, до физической боли, хотелось обернуться. Увидеть, подошел ли он к ней после ухода той девушки? Смотрит ли на нее?

Она запретила себе. Сжав зубы, уставившись на добродушное лицо Ыйчжина, она продолжала рассказывать о свойствах горечавки, вкладывая в этот монолог всю свою силу воли. Она улыбалась ему в ответ, и эта улыбка была такой же натянутой и фальшивой, как смех той леди, но она надеялась, что со стороны это выглядит естественно.

А что, если он смотрит? Что, если он, отбившись от назойливой бабочки, ищет ее взгляд? Пусть видит. Пусть видит, что она не замирает в тоскливом ожидании, а живет своей жизнью. Что ее внимание не его монополия. И ее улыбка, адресованная другому мужчине, пусть и самому обычному, стала внезапно оружием. Острым и опасным.

«Смотри, — мысленно бросила она ему вызов, поворачиваясь к Ыйчжину еще более оживленно. — Смотри, как мне хорошо и без тебя. Видишь? Я не твоя вещь, чтобы терпеливо ждать, пока ты соизволишь обратить на меня внимание. У меня есть своя ценность, и ее признают другие». Это была детская, мелкая месть, но в данный момент она давала ей опору, чтобы не рухнуть на месте.

А в душе бушевала буря. Горечь ревности смешивалась с горьким вкусом правды. Правды о ее месте, ее положении, о непреодолимой пропасти, разделяющей их миры. Она подарила ему мешочек с травами, а он, возможно, видел в этом лишь милую шалость служанки, не более.

«Хватит, — приказала она себе. — Сегодня же вечером выбросишь из головы эти глупости. Твоя задача — выжить. Все остальное — иллюзия».

Но, произнося эти мысленные слова, она с ужасом понимала, что уже не верит в них. Пропасть, которую она пыталась преодолеть, оказалась не между эпохами, а в ее собственном сердце. И она боялась, что уже упала в нее.

Это было самым страшным признанием. Она боролась за выживание, строила планы, создавала себе новую личность. Но все это — знание, статус, уважение — оказалось карточным домиком, который рухнул от одного вида другой женщины рядом с ним. Ее сила была иллюзорной. Ее истинной уязвимостью было не происхождение и не положение, а это новое, всепоглощающее чувство к нему. И теперь, когда картина До Хёна с девушкой врезалась в сознание, она поняла: падение уже произошло. Она не стояла на краю пропасти. Она уже летела в ее темную, холодную глубину, и единственное, что оставалось — ждать удара о дно.

Глава 48: Анализ чувств

Ночь опустилась над дворцом, густая и бархатная, не приносящая утешения. Ари лежала на своей твердой постели, уставившись в темноту, в которой плясали остаточные образы дня: алое платье, его темно-синий ханбок, улыбка на лице Ыйчжина и ледяная маска на лице До Хёна. Воздух в ее скромной комнатке был тяжелым и неподвижным.

Сон бежал от нее, как преследуемый зверь. Каждую попытку забыться прерывала острая, режущая память: его рука, к которой прикасались чужие пальцы. Его плечо, на котором осталась алая нить. Его лицо, не выражающее ничего.

И внутри снова поднималась та самая едкая горечь.

«Что со мной? Ты же не девочка-подросток, чтобы рыдать из-за первого встречного принца. Твои сыновья, возможно, плачут по тебе в другом времени, а ты