Мучения Дьявола - Трейси Делани

сжимаю их вокруг нее, она разражается слезами. Как бы я отчаянно не хотел узнать, что, черт возьми, произошло, забрасывание ее вопросами в таком хрупком состоянии делает меня ублюдком, и я отказываюсь поступать так со своей женой.

Элизабет, с другой стороны, блядь, честная добыча.

Я втираю круги по спине Виктории, пока она дрожит в моих объятиях, пока, в конце концов, не приходит в себя. Я отпускаю ее только для того, чтобы схватить горсть салфеток и вытереть ей лицо, а затем она снова в моих объятиях. Единственный раз, когда я видел ее такой уязвимой, это когда она призналась, что ей трудно достичь оргазма. У Виктории стальной хребет. Видеть ее такой, почти сломленной… что ж, меня это тоже ломает. Я этого не вынесу.

Элизабет заплатит за то, что сделала. Я, черт возьми, позабочусь об этом.

Как я мог когда-либо подумать о женитьбе на ней, когда подходящая мне женщина находится в моих объятиях? Должно быть, мне сделали гребаную лоботомию, раз я даже подумал об этом, не говоря уже о том, чтобы сделать сознательный выбор.

— Хочешь чего-нибудь выпить? Или поесть?

Меня убивает ждать, пока она будет готова, прежде чем рассказать мне, что, черт возьми, происходит, но я не хочу торопить ее. Она явно выжата, шок от того, что ее сестра жива, отразился у нее на лице.

— Я в порядке. — Она поджимает губы. — Приготовься к тому, что тебе снесут крышу. — Она берет меня за руку и ведет к дивану, где мы оба садимся. Не торопясь, она рассказывает историю, которую рассказала ей Элизабет. С каждым откровением у меня все больше отвисает челюсть. Как будто она пересказывает сюжет криминальной драмы Netflix. Когда она говорит мне, что мужчину, с которым сбежала Элизабет, зовут Джоэл, мой подбородок чуть не достает до пола.

— Ты, блядь, шутишь?

Моргая, она хмурится. — Нет. Почему?

— Парень, которого ты видела в кафе в Виндзоре? Тот, за которым мы следили до дома. Его звали Джоэл.

Она складывает пальцы домиком под носом и тяжело выдыхает. — Боже. Все это такой беспорядок.

Гребаное преуменьшение века. — Кого мы похоронили, Виктория? Кто занимает этот участок на земле Де Виль?

Она качает головой. — Я не знаю. Все, что сказала Бет, это то, что она была бездомной девочкой, которая, казалось, была совершенно одинока в этом мире.

— Я называю это чушью собачьей. У каждого кто-то есть, даже если это друг, а не семья.

— Я знаю. Я согласна. Но что нам делать?

Я зажимаю переносицу и выдыхаю струю воздуха. — Нам придется эксгумировать тело и осмотреть его. Кем-то, блядь, законным.

— Боже. Прости меня, Николас. Все это так... невероятно. Так ужасно.

В самом деле. — Тогда порази меня. По какой причине она решила вернуться именно сейчас?

Несколько секунд она избегает моего взгляда, но когда она, наконец, смотрит на меня, мой желудок сжимается, как у пеликана, ныряющего за рыбой. Мне это не нравится. Мне это, блядь, совсем не нравится. И без ее слов я знаю, что не справлюсь с этим должным образом.

— Она умирает. На этот раз по-настоящему.

Я моргаю несколько раз подряд. Господи. Это не то, что я ожидал от нее услышать. Неудивительно, что она разбита. Что за сука. Узнать, что ее сестра не умерла, пережить шок от этого, а потом обнаружить, что она все-таки умирает.

Несмотря на это, я все еще не могу проявить ни капли сочувствия к Элизабет. Нужен особый человек, чтобы подвергнуть семью таким пыткам и горю, как она. Все мое сочувствие направлено на мою жену. Что бы ни сделала ее сестра, она все еще любит ее, и знать, какой коварной сукой оказалась Элизабет, должно быть, чертовски больно.

На моем месте я бы отрезал ее, как гангрену на ноге. Но Виктория — это не я. Она гораздо более всепрощающий и чуткий человек, чем я.

— Иди сюда. — Я протягиваю к ней руки, но она остается на месте.

— Это еще не все.

Мой желудок снова сводит. Она прикусывает губу, и ее взгляд продолжает перебегать на меня, затем отводится, затем снова возвращается ко мне. Каждый мой инстинкт подсказывает мне собраться с силами. Как будто история пока не невероятна, настоящий кайф еще впереди.

— Продолжай.

— Несколько недель назад она подхватила инфекцию, и антибиотики, которые ей дали, подействовали недостаточно быстро. Инфекция попала в ее почки и разрушила их.

— Христос.

— Да. Она проходит диализ четыре раза в неделю, но это ненадолго. — Она смотрит мне прямо в глаза, а затем поражает меня этим. — Ее лучший шанс — это пересадка почки.

О, теперь я понимаю. Мгновенно. Как выстрел в лицо. Я вскакиваю на ноги. — Нет. Абсолютно нет. — Мне не нужно, чтобы она это говорила. Я уже, блядь, знаю, почему Элизабет вернулась. Конечно, она вернулась, потому что ей что-то нужно. Если бы это было не так, она позволила бы своей семье думать, что она мертва, до конца своей гребаной эгоистичной жизни.

Засунув руки в карманы, я снова принялся расхаживать по комнате. Если бы Элизабет была сейчас здесь, я бы ее придушил. — Я не позволю тебе рисковать своей жизнью. Не для нее.

— Николас, сядь, пожалуйста. У меня от тебя кружится голова.

— Сесть? Ты думаешь, я могу сесть? — Следует еще два круга по моей гостиной. — Она вернулась только потому, что ей нужна твоя гребаная почка! — Я уже кричу, но не могу остановиться. У меня на лбу выступают капельки пота, и я вытираю их тыльной стороной ладони. — До сих пор она была совершенно счастлива, позволяя тебе думать, что она мертва. — Я издаю смешок, короткий, резкий и полный негодования. — Нет, Виктория. Я запрещаю.

Как лебедь, она грациозно встает и двигается передо мной, когда я делаю очередной вираж. Взяв меня за плечи, она смотрит мне прямо в глаза.

— Во-первых, удачи тебе, запрещая мне что-либо делать. Я не такая женщина, так что прекрати это прямо сейчас, черт возьми. Во-вторых, ты думаешь, я этого не знаю? Я в ярости, Николас. Я плохо вижу. Все вокруг красное. Я как будто смотрю на мир окровавленными глазами. Мне хотелось встряхнуть ее, ударить, наговорить ей гадостей. Но я не могу. Я не могу. Что бы она ни сделала, она все еще моя сестра.

Мои глаза широко распахиваются. — Только не говори мне, что ты обдумываешь это?

Она отпускает мои руки и проводит ладонями по лицу. — Я не знаю. Мне нужно время подумать.

— А как же твои родители? Один