Свадьба века: Фальшивая жена драконьего генерала - Ника Калиновская

Я увидел это прежде, чем успел коснуться земли: резкий взмах руки Александра Павлова, звук удара, от которого голова Ани дернулась в сторону, и в тот же миг мир для меня сузился до одной-единственной цели.

Мой дракон сорвался с цепи.

Я не просто приземлился — я рухнул, вбивая лжеправителя в землю всей своей массой, ощущая под когтями его хрупкость и уязвимость, и если бы я позволил себе еще хоть каплю ярости, его шея хрустнула бы под моими челюстями так же легко, как сухая ветка под сапогом.

Я пригвоздил псевдокороля к камню, рыча так, что звук отдавался в собственных ребрах, и видел, как страх заливает его лицо, как он пытается вдохнуть, но горячее драконье дыхание сбивает его попытки, и в глубине сознания я едва удерживал свою сущность от того, чтобы не довести начатое до конца.

Мне стоило это больше усилий, чем любой бой за последние годы, потому что передо мной был не просто враг — это был тот, кто поднял руку на мою жену, и дракон требовал крови.

Я уже склонял голову ниже, чувствуя, как клыки касаются его кожи, когда на мою чешую легла маленькая ладонь, теплая и дрожащая, и этот простой жест, этот тихий, но настойчивый контакт прорвался сквозь красную пелену ярости.

Я замер.

Вдох, еще один, и огонь в груди постепенно стал гаснуть, превращаясь из всепожирающего пламени в контролируемое тепло, и именно в этот момент ко мне подбежали Крейг и его люди, один из них уже склонился над настоящим Альвардом Дрейвеном, лежащим чуть в стороне без сознания, другие помогали Ане подняться, а мой друг, рискуя собственным здоровьем, пытался буквально столкнуть меня с поверженного предателя.

— Брось, Кайл, — выдохнул он, глядя мне прямо в глаза, — мы должны его судить…

Судить.

Слово, которое удержало меня окончательно, и я медленно отступил, позволяя Павлову сделать первый жадный вдох, а затем, спустя несколько мучительных секунд, вновь ощутил, как тело меняется, сжимается, возвращаясь в человеческую форму, оставляя после себя лишь глубокие борозды в камне и страх в глазах врага.

Однако стоило мне подняться и увидеть, как на щеке Ани наливается огромный синяк, как внутри снова что-то взвыло, и я уже шагнул вперед, готовый вернуться к поверженному мужчине и закончить начатое, но подчиненные Крейга удержали меня, вцепившись в плечи, и я с трудом заставил себя остановиться.

Убью.

Слово билось в груди, глухое и яростное, пока вдруг Аня не вырвалась из рук лекарей и не прижалась ко мне, обхватывая руками, словно именно я нуждался в защите.

— Все в порядке, — тихо проговорила она, гладя меня по спине, и в ее голосе не было ни страха, ни упрека, только упрямая уверенность. — Я тут.

И именно тогда я окончательно понял, что сражение еще не окончено, но самое главное мы уже удержали — друг друга.

Глава 66. Моя

Мы накрыли не просто группу заговорщиков — мы вскрыли гниль, которая годами разрасталась под самыми сводами дворца, прячась за учтивыми поклонами, печатями и клятвами верности, и когда первые аресты потянули за собой цепочку имен, адресов, тайных комнат и складов, стало ясно, что перед нами — целая сеть, где обучали подмене, ломали личности, оттачивали чужую мимику и жесты до пугающей точности, выращивая двойников так же методично, как выращивают породистых скакунов.

Мы шли по следам документов, шифров, допросов, по обрывкам фраз и едва уловимым совпадениям, вытаскивая из тени тех, кто годами служил лжеправителю, и среди имен, от которых холодело внутри, оказались и Аннет, и Мередит — каждая по-своему вовлечённая в эту паутину, каждая сыгравшая свою роль в тщательно продуманной подмене власти.

Под суд пошли все, кто был связан с Александром Павловым и его ближним кругом, и король, едва оправившийся от предательства, отдавал приказы жестко и безжалостно, не позволяя ни родству, ни прежним заслугам стать щитом от ответственности, так что даже собственная племянница не избежала наказания, когда выяснилось, что она знала больше, чем пыталась представить.

Перетрубация длилась больше месяца, и за это время дворец, столица, вся служба безопасности жили в состоянии непрерывного напряжения, будто струна, натянутая до предела, и я был в центре этой бури — в поисках, в облавах, в допросах, в бесконечных совещаниях, появляясь дома лишь под утро и далеко не каждую ночь, чаще засыпая на узком диванчике в собственном кабинете, где несколько часов тревожного сна становились единственной передышкой перед новым витком охоты.

Мы с Аней почти не виделись, потому что, когда я возвращался, она уже спала, свернувшись под одеялом, а утром я уходил раньше, чем её ресницы начинали дрожать от первых лучей света, и эта разлука, пусть и вынужденная, давила сильнее усталости, бессонницы и глухой боли в висках от бесконечных отчётов.

И сегодня, когда я снова открыл дверь нашей спальни глубокой ночью, ожидая увидеть пустую постель, я неожиданно замер, потому что на моей стороне кровати, там, где я привык находить только холодную простыню, лежала она, свернувшись калачиком, словно оберегая моё место от одиночества, и этот простой жест ударил куда сильнее любого упрёка.

Я быстро сполоснулся, смывая с себя пыль коридоров и запах чужих магий, переоделся и, стараясь не разбудить её, скользнул под одеяло, осторожно обнимая за талию, боясь даже дыханием нарушить её сон.

Она сама пришла ко мне. Сама.

Мысль об этом согревала так, как не согревал ни камин, ни горячая вода, и я дал себе молчаливое обещание, что как только мы закончим с разбором этого масштабного заговора, я найду способ быть рядом чаще, иначе рискую потерять куда больше, чем любой пост и любое звание.

Но моя упрямая жена решила иначе. Едва мои руки сомкнулись на её талии, как она сонно шевельнулась, прижалась губами к моей шее и пробормотала, едва различимо, но отчётливо:

— Или ты ночуешь дома, или я с тобой разведусь.

В этой фразе не было угрозы или злости, только усталость и живая, отчаянная потребность во мне, и я услышал в ней больше, чем девушка, возможно, хотела показать — она не собиралась отпускать, она хотела жить со мной, делить не только опасность и громкие победы, но и тишину ночей.

— Я постараюсь, — честно признался, потому что обещать невозможное не имел права.

Её ладони легли мне на плечи,