Развод в 35. Я больше не твоя - Валери Овчинникова

Красиво сказано. Хотелось бы еще инструкцию, как перестать отдавать. Желательно пошаговую, с картинками и пунктом «что делать, если бывший муж привел беременную любовницу в школу к сыну».

Я открываю чат с Кириллом Сергеевичем. Последнее сообщение от него короткое, деловое:

«Я был свидетелем. Значит, буду там».

И вот от этого становится даже не легче, а сложнее.

Потому что мне нужен свидетель. Очень нужен. Он видел Кристину у калитки, слышал разговор, может подтвердить, что я не кидалась на беременную женщину, а пыталась защитить детей от очередного взрослого вторжения. Но при этом я понимаю, как это будет выглядеть для Максима. Для его адвоката. Для Татьяны Борисовны, которая вообще любую мужскую тень рядом со мной способна оформить как доказательство моей моральной гибели.

— Думаешь, не надо, чтобы он ехал? — спрашивает мама, садясь напротив.

— Думаю, что надо. И думаю, что Максим это использует.

— Максим использует и то, что ты дышишь. Теперь не дышать?

Я криво усмехаюсь.

— С дыханием у меня и так сегодня проблемы.

— Значит, дыши назло.

Мама умеет формулировать жизненные стратегии коротко. Дыши назло. Ешь назло. Работай назло. Живи назло. В принципе, неплохая программа на ближайшие две недели до основного заседания.

— Просто не хочу, чтобы суд решил, будто я ушла из семьи, потому что у меня кто-то появился, — говорю я.

Мама смотрит внимательно, без насмешки.

— Алина, ты не обязана доказывать, что у тебя никого нет, чтобы иметь право уйти от мужчины, который тебе изменял.

Слова простые, но попадают глубоко. Я киваю. Не сразу. Сначала надо проглотить ком в горле.

— Знаю.

— Вот и держись этого. Власов едет как свидетель. Не как мужчина. Не как спасатель. Не как новый муж. Свидетель. Точка.

Точка так точка.

Жаль, что в голове точки ставятся хуже, чем на бумаге.

Сплю я плохо. Если это вообще можно назвать сном. Скорее, несколько коротких провалов между мыслями о суде, детях, записи Кристины, справках, акте опеки и лице Максима, когда он будет смотреть на Власова. Под утро снится какая-то ерунда: я сижу в зале суда, судья просит предоставить доказательства, а я достаю из папки не документы, а Сониного зайца. Заяц строгим голосом говорит, что желает дать показания. Просыпаюсь на этом моменте и понимаю, что мой мозг уже не справляется, но все еще пытается шутить. Спасибо ему за старание.

Утро начинается с каши.

Я смотрю на тарелку без всякой радости.

— Ешь, — говорит мама.

— Не лезет.

— Пусть проталкивается. В суд на пустой желудок не ходят.

— Мам, это не поход в лес.

— Тем более. В лесу хотя бы грибы, а там Максим.

Приходится есть. Три ложки. Потом еще две под взглядом Дани. Сын сидит напротив, мрачный и серьезный, как маленький адвокат без диплома.

— Мам, если спросят, я скажу, что хочу жить с тобой.

Соня сразу поднимает голову:

— И я. И заяц тоже.

— Зайца, скорее всего, не спросят, — говорю я.

— А зря, — бурчит Даня. — Он больше всех видел.

И ведь не поспоришь. Заяц за последние дни действительно видел столько, что ему уже можно выдавать статус потерпевшего.

Я ставлю ложку на стол и смотрю на детей. Хочется сказать им что-то уверенное. Что все будет хорошо. Что никто их не заберет. Что суд сразу все поймет. Но я больше не хочу кормить их красивой ложью, даже из лучших побуждений.

— Сегодня никто не будет забирать вас отсюда, — говорю я. — Будет предварительное заседание. Взрослые будут показывать документы, разговаривать. Суд должен разобраться. Это не быстро.

— А если папа скажет неправду? — спрашивает Даня.

— Тогда мы покажем доказательства.

— А если ему поверят?

Я вдыхаю. Осторожно, чтобы голос не дрогнул.

— Тогда будем бороться дальше. Но я сделаю все, чтобы вы остались со мной.

Соня вжимается в зайца носом.

— Я не хочу жить с тетей Кристиной.

— Сейчас такого разговора вообще нет, — твердо говорю я. — Никто не имеет права заставлять тебя жить с чужой для тебя женщиной.

Даня кивает, но по лицу видно: спокойнее ему не стало. Мне тоже. Но хотя бы мы говорим честно. В последнее время честность стала не красивой ценностью, а бытовой необходимостью. Как хлеб. Как чистые носки. Как документы в папке.

В десять десять у ворот останавливается черная машина.

Власов приехал ровно в то время, которое написал. Не раньше, не позже. Мужчина-пунктуальность. Я смотрю в окно и невольно поправляю воротник пальто. Потом злюсь на себя. Не свидание. Суд. Дети. Папка. Дыши назло.

Мама тоже выглядывает.

— Это он?

— Да.

— Страшный.

— Мам.

— Что? Я сказала не плохой. Я сказала страшный. Есть разница.

Есть. И я ее тоже вижу. Власов стоит у машины в темном пальто, с папкой в руке, собранный, спокойный, будто едет не в суд по чужому семейному делу, а на сложные переговоры. Впрочем, для него, наверное, это и есть переговоры. Просто цена слишком личная. Моя.

Я целую детей, беру папку, сумку, телефон, еще раз проверяю флешку с записью. Проверяю паспорт. Проверяю справку с работы. Проверяю все так тщательно, будто от этого зависит, не развалится ли мир. Хотя, честно говоря, частично зависит.

На улице холодно. Власов открывает мне дверь машины.

— Доброе утро.

— Доброе. Вы точно уверены, что…

— Уверен.

Он даже не дает мне договорить. И правильно. Я бы все равно сказала что-то вроде «вы не обязаны», а он уже слышал это вчера.

Сажусь в машину. Внутри тихо, тепло, пахнет кожей и дорогим кофе. После маминой кухни с кашей, детскими чашками и зайцем на стуле этот салон кажется чужим миром. Не лучше. Просто другим. Там — жизнь, которую надо удержать. Здесь — короткая пауза перед боем.

Едем молча.