Развод в 35. Я больше не твоя - Валери Овчинникова

Я держу папку на коленях, периодически открываю и снова закрываю. Документы на месте. Елена Павловна на месте будет. Власов рядом. Дети дома. Все вроде бы собрано, но внутри все равно пусто и холодно.

— Вы сейчас порвете папку, — говорит он.

— Это моя форма медитации.

— Неэффективная.

— Зато доступная.

Он чуть поворачивает голову. На лице почти ничего, но в глазах мелькает короткая усмешка. Я быстро смотрю в окно. Не время замечать его глаза. Совсем не время. В моей жизни сейчас вообще не время замечать мужчин, даже если они умеют молчать так, что рядом становится спокойнее.

— В суде отвечайте коротко, — говорит он. — Не объясняйте больше, чем спрашивают.

— Это совет как свидетеля или как начальника?

— Как человека, который видел, как вас провоцируют.

— Меня легко спровоцировать, когда дело касается детей.

— Поэтому и коротко.

Я киваю.

— Постараюсь.

— Не постараюсь. Сделаете.

Вот этот его тон. Без ласки, без сюсюканья, без «бедная вы». Просто требование. Раньше меня бы взбесило. Сегодня почему-то помогает. Может, потому что внутри у меня слишком много распада, а он говорит так, будто все еще существует порядок.

У суда нас встречает Елена Павловна. Строгая, спокойная, с папкой и выражением лица женщины, которая таких Максимов видела пачками и умеет сортировать их по степени наглости.

— Алина, доброе утро. Кирилл Сергеевич?

— Да.

Они пожимают руки. Он передает ей письменное объяснение. Она быстро просматривает.

— Хорошо. Очень по делу.

Мне бы тоже хотелось быть «по делу». Пока я чувствую себя скорее «по краю». Но ничего. Главное — не упасть.

Внутри суда пахнет бумагой, пылью и дешевым кофе. Люди сидят на скамейках с такими лицами, что сразу понятно: никто сюда не пришел по приятному поводу. Максим уже там. У окна, в темном костюме, рядом его адвокат. Чуть дальше — Татьяна Борисовна и Кристина. Кристина бледная, в светлом пальто, ладонь на животе. Выглядит хрупкой, почти невинной. Если не знать, что она прислала мне угрозу про запись и собиралась использовать обрезанный кусок в суде, можно даже поверить.

Татьяна Борисовна оглядывает меня с головы до ног. Я выдерживаю взгляд. Платье старое, но приличное. Пальто не новое, туфли не идеальные. Зато в папке акт опеки, где написано, что дети не живут в ужасах, а это сегодня важнее любых туфель.

Максим подходит.

— Алина.

Елена Павловна сразу делает шаг чуть вперед.

— Максим Андреевич, все разговоры через представителей.

— Я хочу поговорить с женой.

— Я не хочу, — говорю я.

Голос звучит ровно. Немного глухо, но ровно.

Максим переводит взгляд на Власова.

— Конечно. Теперь ты без сопровождения не разговариваешь.

Я чувствую, как поднимается злость. Не горячая, а сухая. Хорошая злость. От нее не хочется кричать. От нее хочется отвечать точно.

— Теперь я не разговариваю с тобой наедине, когда ты потом переворачиваешь каждое слово.

Он криво усмехается.

— Смелая стала.

— Нет. Просто устала быть удобной.

Ответ выходит сам. Не громко. Без красивой паузы. Но Максим замолкает. На секунду. И этой секунды мне достаточно.

Нас вызывают.

Зал небольшой. Я ожидала, наверное, чего-то более внушительного. Но все выглядит почти буднично: стол, стулья, секретарь, судья с уставшим лицом. От этого страшнее. Судьбу детей будут обсуждать не в каком-то торжественном месте, а в обычном кабинете, где у кого-то скрипит стул и плохо пишет ручка.

Я сажусь рядом с Еленой Павловной. Папку кладу перед собой. Максим садится напротив со своим адвокатом. Татьяну Борисовну и Кристину в зал не пускают. Адвокат Максима пробует сказать, что они прибыли для моральной поддержки. Судья смотрит поверх очков и говорит, что моральная поддержка участником процесса не является. Мне очень хочется записать эту фразу и отправить маме. Но телефон, слава богу, в сумке.

Адвокат Максима говорит первым.

Говорит гладко. Уверенно. Если не знать деталей, можно даже проникнуться. Отец имеет стабильный доход, просторную квартиру, возможности. Мать долго не работала, только недавно устроилась, проживает у своей матери в старом доме. Мать препятствует общению с детьми, эмоционально нестабильна, вовлекает несовершеннолетних в конфликт. Имеется аудиозапись, где мать угрожает беременной женщине, которая состоит в отношениях с отцом.

Я слушаю и не перебиваю. Елена Павловна заранее предупреждала: не реагировать. Очень хочется, конечно. Особенно на «эмоционально нестабильна». После всего, что Максим устроил за последние дни, странно было бы сиять спокойствием, как лампочка в подъезде. Но я молчу. Сижу, держу ручку, смотрю в стол. Дышу. Назло.

Потом говорит Елена Павловна.

И вот тут становится немного легче. Не потому, что страх исчезает. Нет. Просто факты наконец звучат фактами, а не пережеванной версией Максима. Дети фактически проживают со мной. Я являюсь основным ухаживающим родителем. Работаю официально, справка приложена. Условия проживания проверены опекой, признаны удовлетворительными. Школа зафиксировала попытку отца забрать ребенка в присутствии новой партнерши, что вызвало у Дани страх. Есть сообщения отца ребенку про возможность забрать его тайком. Есть заключение психолога о стрессе детей и рекомендации исключить внезапные встречи и знакомство с новой партнершей отца. Есть письмо работодателю, где Максим пытался дискредитировать меня на рабочем месте.

На этом месте я все-таки сжимаю ручку сильнее. Неприятно. Стыдно, хотя писала не я. Но в этом и есть старая ловушка: он делает гадость, а краснеть почему-то хочется мне.

Елена Павловна передает полную запись разговора с Кристиной и расшифровку. Указывает, что запись, приложенная стороной Максима, обрезана и не отражает контекст. В полной версии слышно, что Кристина пришла к дому моей матери сама, принесла подарки детям, говорила о новой реальности и фактически пыталась обозначить свое место в жизни моих детей без их готовности и моего согласия. Мои слова про полицию, опеку и прочих были предупреждением, что я буду защищать детей законными способами.

Про пожарных и Лидию Павловну Елена Павловна, к счастью, не делает акцент. Профессионал.

Потом судья спрашивает про свидетеля.

— Кирилл Сергеевич Власов присутствует?

— Да, Ваша