Развод в 35. Я больше не твоя - Валери Овчинникова

Власов входит в зал.

Я заставляю себя смотреть в документы, но все равно отмечаю его присутствие. Не как женщина, которой вскружили голову. Нет. Скорее как человек, у которого рядом появился тяжелый предмет, на который можно опереться, но лучше не привыкать. Он собран, говорит четко, без лишних эмоций. Представляется, подтверждает, что был у дома моей матери, видел Кристину, видел пакет с подарками, слышал часть разговора. Говорит, что ребенок испугался, когда узнал Кристину. Подтверждает, что с моей стороны не было угроз физической расправы, а слова о полиции и опеке относились к предупреждению о защите детей от нежелательных контактов.

Адвокат Максима задает тот самый вопрос:

— Кирилл Сергеевич, в каких отношениях вы состоите с Алиной Викторовной?

Внутри все неприятно сжимается.

Вопрос ожидаемый, но от этого не менее унизительный. Будто мою способность быть матерью сейчас пытаются измерить наличием мужчины рядом. Если нет — бедная, не справится. Если есть — аморальная, быстро нашла замену. Удобная вилка, только я в нее больше не хочу попадать.

— В трудовых, — спокойно отвечает Власов. — Алина Викторовна работает в компании, где я являюсь коммерческим директором.

— Вы отвозили ее домой?

— Да.

— По какой причине?

— Ее муж создал конфликтную ситуацию у входа в офис. Я обеспечил безопасный отъезд сотрудницы.

— То есть вмешались в семейный конфликт?

— Семейный конфликт был перенесен на территорию компании.

Судья что-то записывает. Адвокат Максима делает вид, что этот ответ его не задел, но по лицу видно — не понравился. Максим напротив сидит каменный. Только пальцы сжаты слишком сильно.

— Вы заинтересованы в исходе дела? — продолжает адвокат.

— Нет.

— Но вы даете объяснения в пользу ответчицы.

— Я даю объяснения о событиях, свидетелем которых являлся.

— Между вами нет личных отношений?

— Нет.

Коротко. Ровно. Без оправданий.

И я вдруг понимаю, насколько устала от необходимости постоянно оправдываться за то, чего не делала. За чужие выводы. За чужую грязь. За то, что рядом оказался мужчина, который не повел себя как Максим.

Когда Власов выходит, я наконец делаю нормальный вдох.

Судья изучает документы, задает уточняющие вопросы. Елена Павловна отвечает спокойно. Адвокат Максима пытается давить на мой короткий срок работы, но справка лежит в деле. На старый дом — акт опеки уже есть. На запись Кристины — есть полная. На мою «нестабильность» — есть заключение психолога, где проблема не во мне, а в конфликте взрослых и внезапных действиях отца.

Сидеть и слушать, как чужие люди обсуждают твою жизнь, трудно. Даже когда твоя сторона говорит правильно. Потому что в этих словах — дети, их страх, моя усталость, наш дом, мои ошибки, его ложь. Все разложено по листам, и от этого становится понятно: развод — это не один сильный разрыв. Это когда твою личную боль берут дыроколом, подшивают в дело и ставят номер страницы.

Потом судья оглашает временный порядок.

На период рассмотрения дела дети остаются проживать со мной, поскольку фактически проживают со мной, условия проверены, оснований для резкой смены места жительства сейчас нет. Общение с отцом — по предварительно согласованному порядку, без внезапных визитов в школу и сад, без присутствия новых партнеров до дополнительных рекомендаций специалиста, без обсуждения взрослого конфликта через детей и без попыток забирать их без согласования.

Я сначала слушаю и не понимаю.

Потом понимаю.

Дети пока со мной.

Пока — это не победа. Это не финал. Это не гарантия, что через две недели все будет легко. Но это воздух. Самый настоящий воздух после того, как несколько дней держали голову под водой и объясняли, что ты сама туда нырнула.

Я опускаю глаза, потому что они предательски наполняются слезами. Не сейчас. Не перед Максимом. Не перед его адвокатом. Не в зале суда. Дома, на маминой кухне, над праздничным супом — пожалуйста. Здесь нет.

Максим молчит. Но я вижу его руки. Он рассчитывал на другое. Может, не на окончательное решение, но хотя бы на удар по мне. На сомнение. На то, что судья поверит обрезанной записи, старому дому и его уверенности. Не вышло.

После заседания мы выходим в коридор.

Кристина сразу поднимается со стула.

— Ну?

Максим проходит мимо нее, не отвечая.

Она бледнеет сильнее. Татьяна Борисовна бросается за ним:

— Максим, что решили?

— Потом, мама.

Это «потом» звучит так, что даже мне становится понятно: дома у них тоже будет разговор. И, возможно, Кристина наконец увидит не мужчину, который «все решит», а мужчину, который не любит, когда планы ломаются. Неприятное знакомство. Но это уже не моя работа.

Елена Павловна сжимает мою руку.

— Хороший промежуточный результат. Но расслабляться рано.

— Я не умею.

— Придется научиться хотя бы не падать до следующего заседания.

— Это уже звучит как план.

Она кивает. Для юриста, видимо, это и правда план.

Власов стоит чуть в стороне. Не подходит сразу, не перетягивает внимание. И за это я ему благодарна. Подхожу сама.

— Спасибо, — говорю тихо. — За объяснение. За то, что приехали.

— Принято.

— Вы так отвечаете, будто я отчет сдала.

— Почти.

Я неожиданно усмехаюсь. Не весело, но живо. И это тоже уже что-то.

— Дети пока со мной, — говорю я, скорее себе, чем ему.

— Я слышал.

— Мне нужно было произнести.

Он смотрит внимательно. Без жалости. Это важно. Жалость сейчас сделала бы хуже.

— Тогда произносите столько раз, сколько нужно.

Я отворачиваюсь первой. Потому что если продолжить смотреть на него, можно расслабиться. А расслабляться здесь нельзя.

У лестницы нас догоняет Максим.

— Алина.

Я останавливаюсь не сразу. Имя все еще цепляет, но уже не так быстро, как раньше.

— Говори здесь.

Он бросает взгляд на Власова.

— Даже сейчас?

— Особенно сейчас.

Максим