Развод в 35. Я больше не твоя - Валери Овчинникова

Адекватная.

Я чуть не рассмеялась. После недели, где я разговаривала с опекой, судом, начальником, беременной любовницей мужа и Сониным зайцем, слово «адекватная» звучало почти как комплимент.

Вечером я села за ноутбук. Не потому что очень хотелось. Хотелось лечь, накрыться пледом и смотреть в стену, пока стена не начнет платить мне за внимание. Но завтра была работа. И завтра надо было выглядеть не как женщина, которая принесла в офис весь свой развод в пакете, а как сотрудник. Пусть уставший. Пусть с личной жизнью, от которой у кадровика, наверное, задергался бы глаз. Но сотрудник.

Я открыла протокол, поправила формулировки, проверила письма. Потом начала составлять список расходов на детей для юриста. Обувь Дане, куртка Соне, питание в школе, сад, лекарства, кружок, колготки, фломастеры, школьные тетради, еще колготки, потому что Соня умеет убивать их быстрее, чем я успеваю покупать. Максим в иске красиво писал про свой высокий доход. Я смотрела на список и думала, что высокий доход почему-то не мешал мне годами выбирать между хорошими зимними ботинками ребенку и своей новой курткой. Куртка, конечно, проигрывала. Всегда.

Мама принесла чай.

— Ты еще долго?

— Немного.

— В твоем «немного» обычно живет полночь.

— Сегодня без полночь. Завтра работа.

Мама поставила чашку рядом.

— Власову написала?

— Зачем?

— Что доехала.

— Мам, он мне не муж.

— Слава богу.

Я подняла глаза.

— Это что значит?

— Это значит, что муж у тебя уже был. Начальник пока выглядит полезнее.

— Мам.

— Молчу.

Она не молчала лицом. Лицом она сказала много. Но вслух действительно ушла.

Я не стала писать Власову. Не потому, что демонстративно держала дистанцию. Просто решила: рабочие вопросы — завтра. Суд — был. Свидетель — был. Спасибо — сказала. Хватит. Я не хочу приучать себя искать в телефоне его короткие фразы каждый раз, когда становится страшно. Страшно мне теперь будет часто. Если каждый раз ждать от него «спите, Кравцова», можно очень быстро потерять самостоятельность, которую я только начала собирать по кускам.

Утром на работу я пришла вовремя.

В зеркале лифта на меня смотрела женщина с нормальной прической, неидеальным лицом и взглядом, который стал старше за неделю года на три. Ничего. Тридцать пять — возраст удобный. Можно еще нравиться себе, если выспаться, и уже не обязан нравиться всем, если не выспалась.

На рабочем месте меня ждала Светлана.

— Живая?

— Да.

— Суд?

— Дети пока со мной.

Она кивнула. Без лишних слов. Потом протянула мне бумажный стакан с кофе.

— Тогда работаем.

Вот за это я ее тоже начинала любить. Работать после суда оказалось не жестокостью, а спасением. В работе был порядок. Почта, таблицы, звонки, сроки. У договора нет беременной любовницы. У протокола нет свекрови. У Excel, конечно, характер мерзкий, но хотя бы без родственников.

В десять меня вызвал Власов.

Я взяла блокнот и пошла к его кабинету, заранее приготовившись к рабочим задачам. Лучше так. Без лишнего. Без внутреннего разбора, почему вчера он стоял в суде, почему его голос звучал так спокойно, почему я отказалась ехать с ним и почему потом весь вечер гордилась этим отказом, как ребенок первой пятеркой. Нет. Работа.

— Доброе утро, — сказала я, входя.

— Доброе. Садитесь.

Он просматривал документы. На столе лежала моя вчерашняя папка с протоколом. Рядом — распечатки по южному блоку.

— По встрече вчерашней отправили?

— Да. Ответы уже пришли от двух участников. Третьего жду до обеда.

— Хорошо.

Я записала. Хотя записывать было нечего. Просто руки должны были чем-то заниматься.

Он поднял глаза.

— Как дети?

Вопрос прозвучал спокойно. Не слишком мягко. Не слишком лично. Но все равно сбил мне дыхание на полсекунды.

— Лучше. Соня считает, что суд хороший, потому что оставил зайца дома. Даня держится. Слишком взросло для восьми лет.

— Это пройдет не сразу.

— Знаю.

— Основное через две недели?

— Да.

— Значит, эти две недели вам нужно работать без провалов.

Я чуть усмехнулась.

— Очень человеческая поддержка.

— Это не поддержка. Это задача.

— Задача — не развалиться?

— В том числе.

Он отодвинул к мне лист.

— Здесь список того, что нужно сделать по проекту до конца недели. Я часть задач перераспределил. Не из жалости. Из расчета нагрузки.

Я посмотрела на список. Действительно, нагрузка была нормальной. Не легкой, не декоративной, но без попытки утопить меня в первый же рабочий день после суда.

— Спасибо, — сказала я.

Он посмотрел поверх листа.

— Это рабочее решение.

— Я поняла. Все равно спасибо.

— Принято.

Я уже хотела встать, когда он добавил:

— Если ваш муж снова напишет в компанию, этим займутся юристы. Не вы.

Я подняла глаза.

— Он написал вам?

— Пока нет. Но, судя по его сообщениям, попытается.

Я напряглась.

— Вы читали?

— Вы вчера переслали скрин юристу. Елена Павловна направила мне часть, касающуюся работы и моего имени, с вашего согласия.

Я кивнула. Да, я дала согласие ночью, уже почти не соображая. В моей жизни теперь столько согласий, копий и пересылок, что скоро придется заводить реестр самой себя.

— Я не хочу, чтобы это влияло на компанию.

— Тогда не позволяйте ему влиять на вашу работу.

— Легко сказать.

— Нет. Но другого варианта нет.

Очень взрослый ответ. Неприятный, потому что верный.

Я вышла из кабинета с нормальным списком задач и странным ощущением, что меня не пожалели, но учли. Разница тонкая. И ценная. Жалость делает тебя меньше. Учет обстоятельств — нет.

До обеда все было относительно спокойно.

Я