Mалышка-вдова - Cидни Тейлop

Я ожесточилась из-за того, что сделали со мной два предыдущих, из-за того, что они сделали с ней, и я больше не боялась.

Как только он понял, что я не позволю ему смотреть на меня так, как ему вздумается, он возненавидел сам факт моего постоянного присутствия. То, что он не мог причинить вред моей матери и остаться безнаказанным. Но с какой стати мне было уезжать, если в моем распоряжении было целое крыло дома? Если оставить ее означало оставить ее беззащитной?

Немой приговор в моих глазах был очевиден всякий раз, когда наши взгляды встречались, и он был идиотом, раз думал, что это пустая угроза: тронешь мою мать — и ты труп.

Как только полиция начала задавать вопросы, мы наняли адвокатов. Мама провела своими мягкими ладонями по обеим сторонам моего лица, прижимаясь губами к моему лбу. От этого я снова почувствовала себя ребенком, хотя мне было уже без малого тридцать.

— Ты защищала меня, — прошептала она. — И мы защитим тебя, чтобы ты могла и дальше защищать других. Ты им нужна, Хло. Мы больше не подпустим их так близко. — Она отстранилась с блестящими от слез глазами, и я попыталась возразить. Попыталась сказать, что фотографии и видео можно истолковать двояко, но она была непреклонна. Мы используем это как мое алиби, и она отсидит срок за мои преступления.

И я не забуду тот факт, что вместо того, чтобы ворваться сюда, защелкнуть наручники на моих запястьях и упечь меня за решетку, Колин вошел в эту дверь тихо, медленно, нагнул меня на моей кухне и трахнул, требуя сказать ему, сколько людей я убила.

Он кончил в меня после того, как услышал, сколько именно жизней я отняла.

Это со стопроцентной уверенностью подсказало мне, что он не собирается меня арестовывать, несмотря на то, что он приковал меня к чертовому кухонному ящику и оставил здесь подыхать.

Он боялся своего безразличия ко всему, что я совершила, и это пугало его сильнее, чем я сама. Я чувствовала это при каждом великолепном толчке его бедер в мою задницу. В каждом движении его руки, сжимающей мою челюсть. Он вымещал на мне свою ненависть к самому себе, и это нормально. Я позволяла ему делать это последние пару лет, терпеливо ожидая, пока он придет в себя.

Сейчас он близок к этому. Мне просто нужно переждать еще немного — но он сошел с ума, если думает, что я буду делать это молча на холодном полу своей кухни.

Я бы прождала здесь по меньшей мере час, бог знает, я заслуживаю хотя бы небольшого наказания, но когда я слышу приглушенный звук уведомления из сумочки на столешнице, я не могу не задаться вопросом: а вдруг это он? Вдруг он пишет, чтобы сказать, что совершил ошибку и уже едет обратно? Что ему плевать, что я сделала и кто я такая?

Бабочки оживают в моем животе при мысли о том, что он снова ворвется в эту дверь, а позади него будет сиять яркий свет и в комнату клубами повалит дым.

— Ру! — Должно быть, я до смерти напугала ее своими прежними криками. Скорее всего, она свернулась в испуганный маленький клубок на диване или прячется под моей кроватью.

Не услышав привычного цоканья лап по мраморному полу, я зову ее снова, на этот раз мягче и ласковее.

— Ру, детка, иди сюда.

Тишина, а затем несмелое постукивание когтей по полу.

— Да, детка, иди сюда. — Я издаю призывные звуки поцелуев, пока не вижу, как ее мордочка показывается из-за кухонных шкафов. Протянув свободную руку, я шевелю пальцами, чтобы подманить ее ближе. Я чешу ее за ушами, как только она оказывается в пределах досягаемости, и она радостно повизгивает, а ее тревога из-за моих прошлых криков мгновенно забывается.

— Хочешь печеньку, Ру Ру? — Ее уши приподнимаются, и она смотрит на меня, а в ее темных глазах вспыхивает явное узнавание слова «печенька». — Печеньки! — шепчу-кричу я. — Да! Разве это не здорово? — В ответ она нетерпеливо перебирает лапами.

Подхватив ее под мышку, я собираю все силы, чтобы удержать равновесие и приподнять нас над землей, пока моя вторая рука все еще прикована к ящику, а затем усаживаю ее на столешницу и указываю на сумочку, которая лежит вне досягаемости как моей свободной руки, так и ног.

— Подвинь это ко мне, детка, и я дам тебе печеньку. — Уши пушистого щеночка снова взлетают вверх, и она провожает взглядом направление моего пальца в сторону сумки, а затем снова смотрит мне в глаза, не совсем понимая, что нужно делать.

Я подаюсь вперед, вставая на цыпочки и вытягивая руку еще дальше к сумке.

— Там печеньки! Ты можешь… — Черт. У меня ведь никогда раньше не было собаки. В голове полная пустота насчет того, чему их обычно учат. — Ты можешь принести это, Ру? Печеньки. — Я шевелю рукой в сторону сумки, когда говорю «печеньки», и она переводит взгляд с меня на сумку, делая пару шагов к ней. — Да! Умница, Ру. — Еще несколько шагов. — Да, да. Неси сюда. — Она останавливается у моей сумки и оглядывается на меня. — Неси сюда, Ру Ру. Ты можешь… апорт? — Я указываю на сумку перед ней и маню ее к себе. — Апорт, Ру. Неси сюда.

Мой телефон снова подает сигнал из сумки, привлекая внимание собаки. Он начинает звонить, и Ру медленно крутит головой из стороны в сторону, прислушиваясь к музыке. Мое терпение на исходе, мне хочется все разнести, но я знаю, что это разрушит мои шансы заставить ее принести телефон. Когда музыка стихает, она наклоняется и снова толкает сумку носом, и та слегка сдвигается в мою сторону.

— Да! — говорю я ей, и она повторяет это. Она делает это снова и снова, пока я едва не касаюсь кожаного ремешка кончиками пальцев, после чего хватаю его и притягиваю сумку к себе по столешнице.

Я не лгала — у меня там действительно были печеньки. Первым делом я достаю пакет и высыпаю немного на столешницу, чтобы она могла похрустеть, пока я выуживаю телефон.

— Умница, Ру! — говорю я ей, а затем переключаю внимание на экран телефона. Он снова начинает звонить, и мое сердце уходит в пятки, когда на экране высвечивается не имя Колина, а Мейв. Мы были на связи всю ночь, и когда в час ночи я добралась до дома, мы пожелали друг другу спокойной ночи, и я поблагодарила ее за