Баллада о зверях и братьях - Морган Готье

Мои брови поднимаются:

— То есть дракон выбирает не столько магию, сколько…

— Достоинство, — шепчет она с восторгом ребёнка. — Да, правда, они чувствуют твою магию, и, если она сильна, они жаждут заключить с ней союз. Но если они сочтут повелителя недостойным, дело вовсе не в отсутствии магии или её типе, а в сердце человека и его характере.

Я позволяю этой новой информации осесть в сознании, прежде чем задать следующий вопрос:

— Можно спросить кое о чём?

— Спрашивай.

— Ты расстроилась, что не смогла участвовать в Великой войне?

Она глубоко вдыхает, словно тщательно подбирая слова, — повадка, которую она явно передала Атласу.

— Когда началась Великая война, я была на позднем сроке беременности Никсом и не могла отправиться на фронт. Это было странно. Всю свою жизнь я тренировалась, чтобы защищать свою страну, а когда пришло время, меня оставили позади. Но я поняла, что меня оставили не потому, что я была недостойна. Меня оставили, потому что у меня было более важное задание, чем сражаться на войне. Мне предстояло защищать наш дом, если бы наши передовые линии пали. Я защищала своих сыновей. Утешала и скорбела вместе с моим народом, потерявшим своих близких. Следила за тем, чтобы наши дети продолжали ходить в Школу Магии и развивали свои способности на случай, если их позовут на поле боя. Я поддерживала жизнь в нашем городе, когда сама хотела лишь забраться в постель и не просыпаться. Я каждый день волновалась за Рэйфа и Сорена и ждала у причала корабль, что дважды в месяц привозил письма с именами павших. Я пролистывала десятки, сотни имён, только чтобы убедиться, что среди них нет Рэйфа и Сорена. Пока они сражались с нашими врагами, я не давала нашему народу пасть духом. Я сделала всё, чтобы, вернувшись домой, они нашли его таким, каким запомнили, а не призраком того, что было прежде.

У меня нет слов. Эта женщина гораздо сильнее, чем я думала. Конечно, её владение огнём поистине могущественно, и её трансцендентная форма — самая устрашающая из всех, что я слышала, но она несла на себе целую страну. Она просыпалась каждый день и ставила нужды своего народа и своих детей выше собственных страхов и неуверенности. Она руководила королевством в отсутствие брата и воспитывала семью вместо мужа. Она боролась за нормальность в эпоху хаоса. Неудивительно, что её народ так её почитает.

— Говори, что думаешь, Шэй, — её голос разрывает мои мысли. — Вижу, у тебя миллион вопросов в голове.

Это так похоже на Никса, что внезапно становится легче открыться ей.

— Ты меня пугаешь.

— Не совсем вопрос, — смеётся она. — Тебе нечего меня бояться, девочка. Я не причиню тебе вреда.

— Не хочу тебя обидеть, но я всегда была уверена в себе. Никто, даже ваш король, меня не пугает, но по какой-то причине, которую я сама не могу понять, ты — да.

Это, наверное, самое честное и уязвимое признание, которое я когда-либо делала кому-либо, и мне странным образом приятно произнести его вслух.

Она склоняет голову набок, на лице появляется любопытство:

— Ты уверена, что не знаешь почему?

По моему явно озадаченному взгляду она продолжает:

— Я не знаю тебя, но знаю Атласа, и он никогда не был тем, кто зацикливается на какой-то девушке, — мой желудок сжимается. — До сих пор.

Сердце начинает бешено колотиться в груди.

— Не смотри так удивлённо, дорогая. Я всю ночь наблюдала за вами. У меня нет ни малейших сомнений, что он испытывает к тебе чувства. Вот в чём я не уверена, так это в тебе.

Она выпрямляется, окидывает меня взглядом с головы до ног и говорит:

— Я слышала о тебе многое: наследница Мидори, обладаешь редкой магией Целестиалов, обручена с человеком, который вполне возможно освободит короля демонов, жаждущего покорить наш мир, и, ко всему прочему, ты даже не уверена, что твои родители — действительно твои родители.

— Похоже, ты не особо ко мне расположена.

— Как раз наоборот, — она улыбается, и в этой улыбке я узнаю̀ Атласа. — Думаю, если бы у нас было больше времени узнать друг друга, мы стали бы прекрасными подругами. Я хочу, чтобы мои сыновья нашли тех, кто даст им чувство безопасности, любви и покоя. Атлас — мой первенец. Он всегда будет занимать особое место в моём сердце.

— Я бы никогда намеренно не причинила боль вашему сыну.

— В этом я не сомневаюсь. Меня тревожит другое: ты можешь разбить ему сердце, даже не осознавая этого.

Я делаю шаг назад:

— Зачем ты мне это говоришь?

— Считай это твоим звонком пробуждения. Если у тебя есть чувства к Атласу — покажи их, скажи ему об этом. Не играй с ним. Не используй его для своей выгоды и не бросай, когда тебе так будет удобно. Он может притворяться, что его ничего не задевает, что разбитое сердце не ранит его так, как других, но это разрушит его.

Она подходит ближе, берёт меня за руки и заставляет встретиться с её мягким, но настойчивым взглядом:

— Я бы предпочла, чтобы ты установила границы с ним, если знаешь, где на самом деле лежит твоё сердце, чем позволила ему влюбиться в тебя, а потом разбила бы его.

— Я должен был догадаться, что вы обе окажетесь тут. Здесь ведь лучший вид на город.

Мы оборачиваемся и видим Атласа, прислонившегося к дверному проёму, скрестив руки на груди. Эта его игривая ухмылка способна озарить самые тёмные глубины моей души.

Сорайя поднимает мои светящиеся руки, внимательно их осматривает, а потом ловит мой взгляд, и на её лице появляется многозначительная улыбка:

— Оставлю вас наедине. Думаю, вам есть о чём поговорить.

Она неожиданно обнимает меня и шепчет ласково:

— Будь смелой.

Затем разворачивается и уходит, похлопывая Атласа по плечу, когда проходит мимо него вверх по тропинке.

Он ждёт, пока его мать не скроется за поворотом, прежде чем сказать:

— Похоже, ты с моей матерью прекрасно поладила.

— Теперь я вижу, откуда у тебя и Никса такие характеры.

Он тепло улыбается, и моё сердце делает сальто:

— И соревновательный дух. Не забудь про соревновательный дух.

Я смеюсь:

— Как же тут забудешь?

Но уголки его губ постепенно опускаются, улыбка меркнет, пока он не отводит от меня взгляда.

— Проиграл спор воли с дядей? — пытаюсь разрядить обстановку, но, похоже, делаю только хуже.

— Что-то вроде того, — говорит он. На мгновение моё сердце замирает, думая,