Пленница ледяного замка - Veronika Moon

— Нет, — ответила она просто. И поднесла к его губам деревянную чашку с отваром из коры ивы и мака. — Пей.

Он сбил чашку с её рук. Тёплая жидкость брызнула на каменный пол, на её платье.

— Я не просил... этого! — его голос был хриплым, разорванным. — Я закончил! Я выбрал! Ты... ты украла мой выбор!

Она не спорила. Подняла черепки, вытерла пол. Принесла новую чашку.

— Пей, Итан. Боль будет только сильнее.

На этот раз он ударил её. Слабо, тыльной стороной ладони. Удар был жалким, но в его глазах горела такая бешеная ненависть — к ней, к Марселю, к самому факту своего существования, — что Аделаида отшатнулась. Не от боли. От этого взгляда.

— Уйди. Оставь меня гнить в мире. Как она и хотела.

— Она хотела, чтобы ты сломался, — тихо сказала Аделаида. — И ты почти сломался. Но не до конца. Я здесь.

Он отвернулся к стене. Дышал тяжело, прерывисто. Каждое дыхание вызывало спазм в изуродованной груди. Он скрипел зубами, чтобы не закричать снова.

Лихорадка накрыла его на четвёртый день.

Он горел. Пот, ледяной и липкий, покрывал его тело. Он бредил. Звал отца. Проклинал мать. Иногда, в самые страшные минуты, он принимал Аделаиду за Мирабель, шипел, пытался защищаться, и тогда Марселю приходилось держать его, пока она меняла повязку. Повязка. Это было самое ужасное. Рана не заживала. Она жила своей собственной жизнью. Жёлтая мазь Марселя сдерживала гангрену, но не могла справиться с синевой. По краям рваной дыры под ключицей проступали синие, как будто светящиеся изнутри, прожилки. Иногда из глубины сочилась не кровь и не гной, а прозрачная, маслянистая жидкость, которая застывала на воздухе мельчайшими кристалликами инея. Марсель называл это «цветением». Каждое утро и каждый вечер они с Аделаидой проводили мучительную процедуру: снимали пропитанный дурно пахнущими выделениями шарф, выскребали ложкой новообразовавшийся лёд из раны, выжигали синие прожилки тем самым жгучим порошком.

Итан терял сознание почти сразу, как только они начинали. Его тело извивалось в немой судороге, даже когда разум отключался. Аделаида научилась отключать часть себя. Не чувствовать, что это тело, к которому она прикасается, принадлежит человеку, которого она любит. Видеть только ткань, гной, патологию. Дышать ртом, чтобы не слышать запаха гниющей плоти, смешанного с полынью. Сжимать зубы, когда её пальцы, обёрнутые тряпицей, вытаскивали очередную синеватую льдинку.

Однажды ночью, после особенно тяжелой процедуры, он не пришёл в себя. Просто лежал, дыша мелко и часто, с полуоткрытыми, невидящими глазами. Марсель, пощупав пульс, мрачно покачал головой.

— Организм сдаётся. Дух сломан.

Аделаида, не говоря ни слова, разделась и легла рядом с ним на огромную кровать. Прижалась к его не раненым боком, обняла его острые, холодные плечи. И начала говорить. Говорила о глупостях. О том, как в детстве училась красть яблоки из сада соседа. Как впервые взяла в руки настоящий меч и уронила его себе на ногу. Как мечтала стать не просто наёмницей, а кем-то вроде странствующей рыцарской дамы, защитницей слабых. Она говорила о вкусе горячей лепёшки с мёдом на осенней ярмарке. О запахе дождя, бьющего в окна. Она говорила часами. Пока голос не сел, пока губы не потрескались. Она говорила о жизни. О той самой простой, шумной, пахнущей потом, кровью и хлебом жизни, которую он почти не знал.

Под утро он вздохнул глубже. Повернул голову. Его глаза, тусклые, нашли её лицо.

— Зачем? — прошептал он. Один-единственный вопрос, в котором была вся его боль, всё недоумение перед её упрямством.

— Потому что я хочу услышать, как ты расскажешь мне о своих историях, — ответила она, целуя его в висок, в щеку, в уголок губ. Его кожа была солёной от высохшего пота и её слёз. — Потому что я заслужила это. Ты заслужил это. Мы оба заплатили.

Он закрыл глаза. Слёзы вытекли из-под ресниц и скатились на подушку.

День восьмой-двадцатый: Безмолвие

Лихорадка отступила. Её сменило полное равнодушие. Итан перестал сопротивляться. Перестал говорить. Он выполнял всё, что ему говорили, как марионетка. Открывал рот, когда нужно было пить. Позволял переворачивать себя, когда нужно было сменить повязку. Смотрел в одну точку на потолке часами. Казалось, в нём не осталось ничего. Ни Коллекционера, ни повелителя льда, ни даже того яростного, сломленного мужчины первых дней. Только оболочка, тихо ждущая конца.

Марсель сказал, что это хорошо. Что тело экономит силы. Аделаида же видела в этом самую страшную форму его состояния. Она начала читать ему вслух. Сначала запинающимся голосом, потом всё увереннее. Она приносила книги из библиотеки — не магические фолианты, а обычные. Хроники о путешествиях в дальние страны. Трактаты по астрономии с нелепыми, смешными гравюрами. Сборник любовных сонетов какого-то забытого придворного поэта, настолько пафосных, что она начинала смеяться сквозь слёзы. Однажды она читала старый гербарий с заметками на полях. Кто-то из Сильванов, несколько поколений назад, очень педантично описывал свойства растений.

«Лунный мох... растёт на северных склонах... используется в отварах от меланхолии...»

Итан пошевелился. Повернул голову. Его глаза сфокусировались на книге у неё на коленях.

— ...Эттан... — прошептал он хрипло. — Пра-прадед. Собирал... бабочек. И нюхал... книги.

Аделаида замерла, боясь спугнуть этот момент. Это был первый раз, когда он заговорил не о боли и не о смерти. О чём-то из давно умершего прошлого.

— Он писал эти заметки? — осторожно спросила она.

Итан кивнул, едва заметно.

— Да. Он... был... скучным. Но добрым. Говорили... он плакал... когда приходилось... рубить старый дуб.

Он закрыл глаза, будто эта крошечная вспышка памяти истощала его. Но щель в его броне была пробита.

На следующий день он, пока она меняла повязку, не глядя на страшную дыру у себя на груди, тихо спросил:

— Замок... ещё стоит?

— Стоит, — ответила Аделаида, тщательно промывая рану теплой водой с уксусом. — Но Марсель говорит, он начинает разрушаться. Магия ушла.

— Хорошо, — просто сказал Итан. — Всё должно... вернуться в прах.

День двадцать первый — сороковой: Возвращение

Это случилось за едой. Итан сидел, как обычно, покорно глотая бульон, который Аделаида подносила ему ложкой. Взгляд его был устремлён в стену. Внезапно он медленно поднял руку — свою правую, сильную руку — и взял её за запястье.

Аделаида вздрогнула, чуть не уронив ложку.

— Дай, — тихо сказал он. Голос его был хриплым от долгого молчания. Он