Ведовская. Говорящая с тенями - Анна Лерн

ужин. «Неужели я... впитала всё это в себя?» - эта догадка была настолько ужасной, что я судорожно вздохнула, заставляя себя отогнать её, запереть в самый дальний угол сознания. Сейчас самое главное — страдающие души.

Я медленно опустилась на колени: прямо на грязный ледяной пол перед освободившимся от зла и тьмы камнем. Мои ладони легли на шершавую поверхность алтаря.

- Господи Иисусе Христе, упокой души рабов Твоих, в неволе и муках скончавшихся... Узы каменные - рассыпьтесь, цепи невидимые - падите. Не кровью купленное, не волей данное, а тьмой закованное ныне мною отпускается. Идите на свет, где нет ни печали, ни воздыхания, но жизнь бесконечная... - я почувствовала, как под моими ладонями камень едва заметно завибрировал, и продолжила: - Земля - земле, прах - праху, а искра божья - к небесам. Уходите. Вы свободны.

По комнате пронёсся едва слышный многоголосый вздох. Казалось, сотни несчастных испытали облегчение. Воздух на мгновение стал тёплым, запахло весенним лугом и почему-то ладаном… Краем глаза я увидела, как Родин перекрестился, а жандармы невольно сняли фуражки. Алтарь под моими руками пошёл мелкими трещинами и рассыпался в серую пыль.

Всё было кончено. Души ушли. Но я знала, что этот вечер изменил и меня навсегда.

Поднявшись с колен, я подошла к Завьяловой. Холёная, сияющая молодостью красавица, встречавшая нас сегодня днём, исчезла. Теперь передо мной сидела женщина лет шестидесяти с лёгкой проседью в тёмных волосах.

- Ваш грех, Прасковья Ильинична, так велик, что земного правосудия для него будет мало. Мой вам совет: остаток дней своих проведите в молитве. Уйдите в монастырь, запритесь в самой дальней келье. Это самое меньшее, что вы можете сделать, чтобы хотя бы попытаться отмолить ту тьму, которую вы впустили в этот мир, - обратилась я к ней. - И отпустите несчастную утопленницу. Перестаньте терзать её: она достаточно настрадалась по вашей милости.

Завьялова медленно подняла на меня взгляд. В её глазах не было раскаяния — только бесконечная выжженная пустота и тлеющий уголёк безумия. Она заговорила свистящим жутковатым шёпотом:

- Чтобы я ни сделала... какие бы счета мне ни предъявляли там, - женщина ткнула костлявым пальцем вверх, - но к утопленнице не имею никакого отношения. Да, я губила девок-крестьянок. И Анфису я хотела извести: ведь не пара она моему сыну. Но я успела лишь передать ей заговорённый гребень, чтобы она зачахла понемногу. Но вот только остальное приписывать мне не надо!

Мы с Родиным переглянулись. Похоже, ещё кто-то или что-то другое охотится на здешних землях.

- Александр Васильевич, кажется, наше дело очень далеко от завершения.

***

Жандармы увели Прасковью Ильиничну, а мы направились к главному входу усадьбы. Полковник не стал церемониться. Его кулак обрушился на дверь с такой силой, что эхо разлетелось по всей округе. Когда замок, наконец, щёлкнул, на пороге показалась уже знакомая нам служанка. Свеча в её руке дрожала.

- Барыня почивает…

- Твоя барыня задержана! – рявкнул Родин. - В сторону!

Он отодвинул испуганную служанку плечом и, войдя в дом, мы поднялись по лестнице на второй этаж. Служанка семенила следом, несвязно причитая и всхлипывая.

- Где комната Арсения? - Родин обернулся к ней на верхней площадке. Его взгляд не обещал ничего хорошего. - Открывай. Немедленно!

Трясясь всем телом, женщина выудила связку ключей и открыла ближайшую дверь.

Переступив порог, я сразу увидела в полумраке худой высокий силуэт в белой ночной сорочке.

- Арсений? – тихо произнесла я, и он сделал шаг вперёд.

- Кто вы? Где моя мать?

- Мне очень жаль, но Прасковья Ильинична задержана, - ответил Родин. После чего, повернувшись к служанке, резко сказал: - Зажгите, в конце концов, свечи!

Та засуетилась у подсвечника, и вскоре вспыхнувший свет выхватил из темноты молодого человека. Он был поразительно красив: той утончённой красотой, которая встречается лишь на старинных полотнах. Высокий, пугающе худощавый, в белоснежной длинной сорочке, которая подчеркивала его нездоровую бледность. Огромные, тёмные, обрамленные густыми ресницами, глаза казались двумя бездонными омутами на застывшем лице Арсения.

- Это правда? – хрипло поинтересовался он. - Моя мать больше никому не причинит зла?

- Да, Арсений Павлович, - полковник немного смягчил тон, явно поддавшись этому обезоруживающему виду жертвы. - Прасковья Ильинична под стражей. Теперь вам ничего не угрожает.

Арсений медленно выдохнул, его плечи опустились, словно с них сняли непосильный груз. Парень на секунду прикрыл глаза, и на красиво очерченных губах появилась слабая, едва заметная улыбка.

__________

* Obscura mens, oblita lux. Quod vidistis, umbra devoret. Nihil fuit, nihil est. Dormite in ignorantia… (лат.) - Темный разум, забывший свет. То, что вы видели, пусть поглотит тень. Ничего не было, ничего нет. Спите в неведении…

Глава 51

Молодой Завьялов медленно перевёл взгляд на полковника. В тусклом свете свечей его лицо походило на посмертную маску: ни одна жилка не дрогнула, ни одна эмоция не исказила эти правильные черты.

- Могу ли я остаться в своем доме? - спросил он.

Родин даже немного опешил от такого вопроса.

- А кто вам может это запретить, Арсений Павлович? Вы теперь здесь полноправный хозяин. Ваша мать... ну, вы понимаете. Но позвольте, разве вам не пора возвращаться в полк? Вы ведь в Гвардии числитесь?

- Думаю, стоит написать прошение командиру полка, чтобы мне предоставили отпуск по семейным обстоятельствам, - ответил молодой человек. В его глаз блеснул расчётливый огонёк. - Я надеюсь, что никакой огласки не будет? Мне бы очень не хотелось, чтобы грязь от поступков моей матери легла на моё имя. Гвардейская честь - вещь хрупкая.

- Разумеется. Дело слишком специфическое. Оно пройдёт по ведомству под грифом «секретно». Никто ничего не узнает, обещаю вам.

Арсений едва заметно склонил голову в знак благодарности.

- Благодарю вас. Вы даже не представляете, как это важно для меня.

Внутри меня всё сжалось от необъяснимой неприязни. Вроде бы всё правильно: молодой человек заботится о будущем, о чести мундира, он натерпелся от матери и хочет поскорее забыть этот кошмар. Но та манера, с которой Арсений это произнёс... В ней не было ничего, кроме холодной, почти брезгливой заботы о собственной чистоте. Словно он случайно наступил в лужу и теперь торопливо оттирает сапог дорогим платком.

- Вы так спокойны, Арсений Павлович, - не выдержала я. - После всего, что здесь произошло... ваша выдержка просто поражает.

Он повернулся ко мне, и на его губах