Любовь на поражение - Анна Олеговна Ковалева

— Значит, все эти твои дебоши связаны с этим? Что у тебя не заладилось с девчонкой?

— Примерно так. Прости, пап. Мне тогда сильно снесло чердак. Сам себя не понимал. И с ней отношения испортил, и вам с мамой нервы помотал. И Вике мимоходом досталось. Меня перло тогда по-страшному, на части буквально разрывало. А ее случайно зацепило.

— А рассказать было не судьба?

— Не смог, — тут я был полностью честен. — Сам не знаю, почему. Творить дичь было легче, чем поговорить.

— Значит, где-то мы недоглядели, — папа поджал губы и сокрушенно покачал головой. — Что-то ведь пошло не так, раз творить дичь тебе было легче, чем просто поговорить? В какой момент ты перестал нам с мамой доверять, сынок? И почему?

А я не знал, что сказать.

Рассказал бы я родителям о проблемах, если бы моей больной любовью стала не Метельская?

Сложно сказать. Наверное, все зависит от обстоятельств.

Но про Вику рассказать даже сейчас слишком сложно. Да и смысла уже нет.

Винил ли я родителей? Нет, точно нет. Сам себя не понимал, сам варился в себе, сам предпочел встать на путь саморазрушения.

Насчет долбаного ужа, опять же, не признался. Взял на себя чужую вину. Хотя должен был сказать правду. И с Викой должен был поговорить, объясниться.

Но удариться в обиды, закусить удила и уйти из дома, хлопнув дверью, было проще, теперь я это понимаю. А родители не телепаты, так что винить их глупо.

— Дело не в доверии, пап, а во мне самом. Это сложно, не могу объяснить. Наверное, дело в том, что я в какой-то момент стал считать, что уже взрослый для того, чтобы бежать к вам с мамой за советами. Решил, что должен разруливать всё сам. Был у нас в классе один пацан. Так он даже трусы без помощи матери выбрать не мог. Все прятался за мамину юбку. Это кабздец, пап.

— Дима, ты путаешь теплое с мягким. — вздохнул отец. — Прятаться за мамину юбку не стоит, взрослый уже. А в том, чтобы поговорить по душам, нет ничего плохого.

— Наверное, если бы я сам четко понимал, что происходит, то я бы пришел. Но я сам не понимал, что со мной творится. Поэтому бесился. И вместо того, чтобы поговорить, начал творить херню. Пар так выпускал. Ну а когда получил за свои выходки от тебя и мамы обиделся, как сопляк. Ну и потом пошло-поехало. Лелеял свои обиды, упивался ими, полировал все алкоголем. В драках адреналин сбрасывал.

— Эх, Димка, Димка… Как так-то, а? — батя сокрушенно качал головой и смотрел в ночное небо. Видно было, что переживал.

Мы немного помолчали, а потом папа тяжко, надрывно вздохнул и продолжил.

— Быстро вы как-то выросли. И ты, и Олег. Уже не посадишь вас на колени и не потреплешь по макушке. Пока вы были маленькие — было проще. Сами всё выпаливали, что на уме было. Как пулемёты стрекотали. Да и по мордашкам вашим хитрым сразу понятно было, что натворили что-то, а теперь и не разберешь, что у вас внутри творится, мыслей не прочитаешь.

— Пап…

— Дим, что бы ты ни думал, ты наш сын, и мы с мамой тебя любим и переживаем за тебя. И если где-то действовали не так, как тебе бы хотелось, слишком жестко, то только потому, что хотели тебе лучшего.

— Понимаю, — кивнул. — И за армию должен сказать спасибо. Это было мне действительно нужно.

Я понимал, о чем говорит отец. Самому неприятно себя прежнего вспоминать. Грубиян, дебошир, хам, обижающий девчонку.

— Полностью поймешь, когда сам отцом станешь. И будешь хвататься за голову от выходок своих чад. Знаешь, ты не думай. Мы все не без греха. И не хотим, чтобы вы повторяли наши ошибки. Вот хотя бы твой дед Леша. Он так допек отца, что тот его, как котенка выкинул из квартиры. Перекрыл счета, отобрал ключи и выпнул жить в общагу.

— Охренеть.

— Не выражайся…

— А за что выгнал-то? — удивленно посмотрел на отца. Таких подробностей я еще не слышал. Мне всегда казалось, что я самая паршивая овца в стаде.

— За карточные долги, — хмыкнул папа. — И долги были немаленькие. Там счета были на десятки тысяч. И далеко не рублей.

— Пи… В смысле песец…

— Примерно он, да. Толстый и очень пушистый. Так вот, дед тогда чуть мандат не потерял. Там лютая шумиха в прессе поднялась. Ор стоял страшный. Полоскали семью нашу на все лады. Вот дед и психанул. Выгнал сына из дома, чтобы тот уму-разуму в народе научился. И это только на пользу пошло. Потому что в итоге папа в общаге встретился с дядей Сашей. И вот мы имеем то, что имеем.

— М-да уж.

— Сам я тоже не святой, Дим. С Андрюхой помажорили только в путь. И не дай Бог тебе держать на руках истекающего кровью друга и понимать, что он может умереть. Это к вопросу о твоей страсти к дрифту. Не раз же собачились на эту тему. Не гоняй, сынок, не бессмертный. Андрюхе повезло тогда выжить. А тебе может и не подфартить, так что не стоит испытывать судьбу. Не для того мы с Лилей тебя растили, чтобы хоронить. Это ты должен нас в последний путь провожать, а не наоборот.

Я передернулся, сглотнул горький комок и кивнул. Слова отца глубоко отозвались в моей душе.

И Вика снова вспомнилась, которая кричала и ругалась после той гонки по ночной Москве.

— Так вот, и нас с Андрюхой наказание не обошло. Тоже без доступа к родительскому кошельку остались. Пришлось работать и жить по средствам, что называется.

— Тяжко было? — поинтересовался с любопытством.

— Еще как. — расхохотался отец. — Жизнь к такому нас не готовила.

В общем, в таком духе мы и говорили. И чем больше рассказывал отец, тем легче мне становилось.

Оказывается, не только я лютый косячник. Похоже, это у нас семейное.

— Дима, сынок, — подвел итог отец. — Прости за то, что где-то за тобой не досмотрели, не поняли, не разобрались. И знай, что пока мы с мамой живы — ты в любой момент можешь поговорить с нами. По любому поводу и в любое время. Только не ударяйся больше во все тяжкие. Жизнь дается