Любовь на поражение - Анна Олеговна Ковалева

и твой родной город, куда ты поедешь? А в учебе в Штатах нет ничего плохого. Это ведь большие возможности для меня. Да и брату, опять же, компания будет. Всё лучше, чем одному куковать. Буду за ним присматривать.

— Или он за тобой? — неуклюже пытаюсь шутить, отгоняя странное щемящее чувство.

— А это как получится. И да, пока не забыл. — кладет рядом с букетом коробочку. — Буду рад, если не выбросишь. Ну или открой хотя бы перед тем, как выбросить. Может, понравится.

— Я…

—Всё, Вика. Мне пора. А то не успею на самолет.

Дима одаривает меня долгим взглядом, а потом разворачивается и идет к машине.

—Дима! — почему-то хочется догнать его, остановить. Попросить не маяться дурью и остаться в Москве.

Подойти, удержать, уткнуться лбом в спину…

Это какое-то странное желание, которое я не могу контролировать. Даже крик вырывается сам собой.

— Что? — оборачивается.

— Счастливого пути! — произношу совсем не те слова, что крутились в голове.

— Спасибо…

Через минуту машина Орлова срывается с места и исчезает в арке, ведущей на проспект, а я опускаюсь на лавочку. Любуюсь цветами и как-то машинально открываю коробочку.

Красота какая.

На душе внезапно становится как-то горько. Хотя вроде всё идет как надо, всё идет правильно.

Тогда почему мне так паршиво? В душе скребутся кошки с именами разочарование, грусть и сожаление.

А в глаза будто килограмм песка насыпали.

— Ну и чего ревешь, дочка? — внезапно рядом со мной присаживается морщинистая старушка. Склоняет голову набок, внимательно рассматривает. — Парень, что ли, бросил?

— Нет, что вы, он мне не парень… — качаю головой и с удивлением отмечаю, что щеки у меня мокрые.

— Ой ли? А по букету так и не скажешь. Только вот в первый раз вижу, чтобы при расставании цветы дарили. Да такие здоровенные и странные…

— Это цветочная интерпретация Звездной ночи Ван Гога, — шмыгнув носом, с нежностью провожу пальцами по лепесткам.

— Не знаю, что это за чудеса заморские и имя басурманское, а что сердечко у тебя болит, вижу. Что, сама ненаглядного своего прогнала? Разобиделась на что-то?

— Всё не так, — сглатываю нервно и трясу головой. — Не так. Это сложно объяснить. Ерунда какая-то.

— А дай-ка на руку твою посмотрю, милая, там всё видно, что языком сказать невмочь.

Не знаю, зачем я протягиваю руку. Словно под гипнозом каким-то действую. А старушка проводит узловатыми пальцами по моей ладони и начинает шептать.

— Ой, совсем молодо-зелено… Видим не то, слышим не то, говорить не умеем. Не реви, дочка, что твое — никуда от тебя не денется. Сколько от судьбы ни беги, она всё равно направит куда нужно. И к тому, к кому нужно. Всему свое время…

Эпилог

Год спустя

Лондон

Вика

— Молодец, Вика! — Лилия Александровна крепко меня обнимает, а я силюсь справиться с шоком. — Горжусь тобой.

Я победила. Заняла первое место. Выиграла денежный приз и собственную выставку.

Врать не буду, очень хотела попасть в пятерку лучших, но о победе даже не помышляла.

Все-таки работа у меня вышла не совсем обычная. Честно говоря, я бы и не решилась подать именно эту картину, но Лилия Александровна настояла.

«Сто оттенков страсти, симфония чувственности, потрясающая экспрессия, откровение на грани тонкой провокации», — так отзывались о картине критики.

А самое странное, что я не помнила, как ее написала. Вернее, не так. Скорее получилось совсем не то, что задумывалось изначально.

Я вообще тогда была в странном состоянии. После отъезда Димы впала в оцепенение, из которого выводила только работа.

Я могла даже не есть ничего, кроме завтрака. Возвращалась с пар, садилась за мольберт и рисовала.

И уже поздно вечером доползала до кровати и отрубалась.

Лилия Александровна, которая сильно тосковала после отъезда сыновей, и начала уделять все свое внимание Вере и мне, заметила в итоге, что я сильно похудела и начала контролировать мой режим.

— Вика, так не пойдет. — строго покачала головой. — Я понимаю и одобряю твое рвение, но о здоровье забывать тоже не надо. Да и потом, эмоциональное выгорание так словить можно. А это плохо. Некоторые после такого заканчивали карьеру. Просто не могли больше рисовать. Так что не надо выжимать из себя все соки, до добра это не доведет.

Она, кстати, уговаривала меня переехать в Графьино, но я вежливо, но твердо отказалась.

— Смотри, буду рада, если ты передумаешь. А то без мальчиков дом почти совсем опустел.

— Ну, рано или поздно они вернутся в родное гнездо.

— Поскорее бы. Жду не дождусь новогодних каникул. Обещали прилететь.

В общем, жить я осталась у себя. А рисовала в центре, под присмотром Лилии Александровны.

Она находила время и тормошила меня, когда я слишком сильно уходила в себя.

И так совпало, что в тот момент мне в корпусе попалось объявление об одном проекте. Победители получали возможность уехать на учебу по обмену по программе академической мобильности.

Вот я и взяла две работы.

Одну работу рисовала для этого проекта, тщательно обдумывала каждую деталь, каждый штрих.

А вторая рисовалась спонтанно, чисто на вдохновении. Я сама поразилась тому, что увидела.

«Иллюзии любви» — название пришло спонтанно, и именно им я подписала картину

И она принесла мне победу…

С проектом, кстати, тоже выгорело удачно. Меня пригласили на обучение в Лондон на целый год.

Финансирование обучения было полностью со стороны академии, а вот проживание и перелеты — за свой счет.

С Лилией Александровной у нас тогда состоялся серьезный разговор. Она очень расстроилась, увидев мою тетрадь с расчётами и узнав про депозит.

— Вика, ну зачем ты так, — печально посмотрела. — Всё, что я давала — всегда шло от души. И ни о каком возврате денег речи и быть не может. Это обидно, в конце концов.

— Но со стороны это выглядит, будто я сижу у вас на шее. И я…

— Да боже ты мой, — кажется, впервые я увидела в ее глазах гнев. — С чьей стороны это выглядит? Кто тебе мозги этим запудрил? Чужой человек не дает тебе деньги, а значит, и не