В Глубине - Эли Хейзелвуд

— Хватит ныть мне в жилетку, идите жалуйтесь в спортивный департамент, ясно? — бормочет тренер Сима.

— И, Росс?

— Да? — отзывается тот.

— Ты, вообще-то, и вправду рыжий.

К тому времени, как Лукас возвращается, я уже в Сент-Луисе. «Надеюсь, ты нормально доберешься до Стокгольма», — печатаю я, но тут же стираю. Сама не знаю почему. Но на следующий день я вижу три точки рядом с его именем и понимаю: кажется, я не одинока в этом своем «незнании».

— Ты что, плачешь? — спрашивает Барб, когда забирает меня из аэропорта.

Она наблюдает, как я катаюсь по полу, а Пипсквик облизывает мне лицо. Воссоединение с ними лечит моё больное плечо, врожденное неумение есть спагетти без ложки и прыщи из пятого класса.

— Заткнись, — отвечаю я Барб.

— Это просто...

— Что?

Я качаю головой, зарываясь носом в шерсть. Ей срочно пора в ванну.

— Она такая красавица.

— Не поспоришь. Однако хочу заметить, что я не удостоилась ни объятий, ни даже дохленького взмаха руки.

Я поднимаю на неё глаза, и в груди сжимается еще сильнее. Как же хорошо быть дома.

— Не знаю, Барб. Ты просто не такая милашка.

— То, что каждая женщина мечтает услышать от взрослой дочери.

Она вручает мне поводок и указывает на выход.

— Пошли. Надо заскочить в магазин, пока туда не добралась плотоядная амеба во всем своем космическом ужасе.

— Кто?

— Толпа за рождественскими продуктами, Скар.

Рождество проходит тихо и лениво: вкусная еда, фильмы и дневной сон. Только мы втроем, всё как я люблю. Барб, о чудо, не на дежурстве. Пипсквик тихо похрапывает и громко портит воздух. Я сытая, довольная и, наверное, немного безрассудная, потому что фотографирую праздничный стол и отправляю Лукасу с подписью:

«Фика?»

Ответ приходит мгновенно:

«Это полноценный обед».

СКАРЛЕТТ: Откуда тебе вообще это знать?

ЛУКАС: В поле зрения нет кофе.

Я пристраиваю рядом кружку с логотипом конференции.

СКАРЛЕТТ: Так лучше?

ЛУКАС: Всё равно обед. С пустой кружкой рядом.

СКАРЛЕТТ: Ты что, полиция фики?

ЛУКАС: В отличие от тебя, я говорю по-шведски.

СКАРЛЕТТ: Устала я от этого высокомерия.

Две минуты спустя на почту падает уведомление. Кто-то подарил мне годовую премиум-подписку на Duolingo. Лукас записал меня как «Скарлетт Тролль Вандермеер». Скорее всего, он прекрасно знает, что моё второе имя — Энн.

СКАРЛЕТТ: Какая пассивная агрессия!!!

ЛУКАС: Ничего пассивного в ней нет.

Мне хочется спросить, как он. Не отморозил ли он себе задницу. Сколько солнечного света он получает. Но храбрость иссякает, и «незнание» возвращается, так что я скачиваю приложение и начинаю свой путь в шведском.

Однако в последующие дни Лукас сам начинает присылать фотографии. Ян на беговых лыжах. Его племянники пекут что-то с эффектной блондинкой. Заиндевевшая ветка дерева. Самое красивое озеро из всех, что я видела.

Я отвечаю кадрами своей жизни: Арка в Сент-Луисе; прыжковый бассейн;Пипсквик, валяющаяся кверху пузом; лукавая ухмылка соседки Синтии, которая плеснула нам в чай виски.

С кем-то другим я бы стеснялась банальности своей жизни. Но наши отношения с Лукасом настолько основаны на честности, что это просачивается во всё. Мысли о собственной никчемности почти не приходят мне в голову.

Если бы ему не нравился секс со мной, он бы внес правки в список. Если бы ему не нравились мои фото, он бы оставлял их без ответа.

Так мы и продолжаем. Кошачий хвост, торчащий из сугроба. Кабинет Барб. Коньки. Иногда мы молчим. Иногда задаем вопросы. («Это волк?» — «Мы ездили в Евлеборг выслеживать его. Оскар в этом профи».) Единственные части наших тел, пересекающие Атлантику, — это моя ямочка на щеке и его рука, сжимающая удочку для подледного лова.

Я пишу черновики эссе для медицинского и хожу хвостом за Макейлой, коллегой Барб.

— Тебе стоит пройти здесь стажировку в следующем году, — предлагает она. — Может, в весеннем семестре? В резюме будет смотреться потрясающе.

Неизбежное случается в «Костко» за два дня до Нового года. Мы спорим о печенье, когда кто-то окликает нас. Мне требуется минута, чтобы вспомнить лицо матери Джоша, и еще одна, чтобы осознать, что он стоит рядом. Барб и Джульетта болтают, а Джош подходит ко мне.

— Привет, Ванди.

— Привет.

Я ожидаю, что сердце пустится вскачь, но моя симпатическая нервная система, видимо, ушла на «фику». Моя улыбка становится искренней. Мы болтаем пару минут. Его учеба. Моя.

— Я скучал по этому, — говорит он внезапно.

Я хлопаю глазами, понимая, насколько он кажется незначительным теперь, когда я привыкла к Лукасу.

— Да.

— Я не был уверен, не злишься ли ты.

«Мог бы и спросить», — думаю я.

— Нам стоит как-нибудь встретиться. Аврора не будет против, и... ты мне небезразлична.

Внутри меня что-то щелкает.

— Оригинальный способ это показать, — говорю я.

Он смотрит в замешательстве.

— О чем ты?

— Ты не вел себя как человек, которому я небезразлична.

— Ванди. — У него хватает наглости выглядеть обиженным. — Если ты думаешь, что наш разрыв дался мне легко...

— Ты не можешь контролировать, в кого влюбишься. Но ты можешь решить не бросать свою девушку в день её финалов.

Он вздыхает.

— Прости за это. Я был так занят... Мне и в голову не пришло. Я даже не вспоминал об этом, пока Джордан не сказала, что ты травмировалась.

— То есть ты знал, что я получила травму, но так и не объявился?

Кажется, я попала в точку. Его лицо бледнеет.

— Послушай, мы не общались полтора года. Я тебя больше не знаю. Да и всё равно у нас бы ничего не вышло.

Теперь я могу сказать это с абсолютной уверенностью.

— Но вот тебе задание для саморефлексии: если тебе даже в голову не пришло, что ты мог поступить менее эгоистично, возможно, ты не такой уж «хороший парень», каким себя считаешь.

Позже, в машине, Барб спрашивает, встречаюсь ли я с кем-нибудь.

— Есть один парень. — Я барабаню пальцами по стеклу. — Всё излишне запутанно.

— Похоже на завязку ромкома.

— Мы просто развлекаемся.

Она вскидывает брови.

— Ой, замолчи.

Брови ползут еще выше.

— Ты невозможна, — смеюсь я.

— Я просто надеюсь, что вы развлекаетесь безопасно, по взаимному согласию и контрацептивно.

— Ты врач. Ты же знаешь, что такого слова нет.

— Я знаю только то, что буду лучшей «сводной бабушкой» в истории.

— Это уж точно.

Она и вправду была отличной мамой. Напоминала мне, что взрослым можно доверять. Я вспоминаю, как в восемь лет отец отругал меня за то, что я назвала Барб «мамочкой». Тот его тон, от которого по коже шли мурашки... Она — лучшее, что случалось в