Женщина для утех семьи Бэкхейм - Ефимия Летова

и сейчас глаза безжалостно подмечали детали, словно морщины на некогда молодом лице: неаккуратные груды снега на газонах, несколько выпавших из стены кирпичиков, размывшиеся очертания садовой дорожки: нетрудно представить, что в летнее время сквозь гравий бодро пробивается молодая крепкая трава. Окончательно облупившаяся краска на деревянной лавочке. Да что там — полуоткрытая, чуть поскрипывающая на ветру калитка красноречиво свидетельствовала о том, насколько хозяевам нет дела до этого дома, похожего на огромного, неухоженного, старого пса, равнодушно взирающего на проходящих мимо его покосившейся будки чужаков.

Я неуверенно коснулась поеденной ржавчиной двери и внезапно подумала о том, сколько денег получил за меня гойдел Лихаэр. Деньги, немалые деньги… все эти годы, все эти ночи с разными, но одинаково ненужными мне мужчинами, вообще всё это было из-за денег, за которые он меня продал. Что ж, судя по всему, дому матери не перепало от них ни хорра.

— Я подожду вас здесь, — предложил лорд Авертер, как само собой разумеющееся.

Конечно, я предпочла бы пойти вместе с ним, но звать его с собой после вчерашнего… нет, это было немыслимо. Так что я неопределенно кивнула, пытаясь не показать охватившего меня смятения, почти испуга — и толкнула калитку сильнее.

Глава 45

Никто не остановил меня, пока я шла от ворот непосредственно к дому, никто не окликнул. Было тихо, словно дом был заброшен и пуст уже несколько десятков лет, хотя там, за оградой, шла самая обычная жизнь зимнего рабочего утра: бродили суетливые люди, неспешно перемещались редкие конные экипажи, сновали тощие собаки с глазами жалкими и жадными одновременно. А здесь царила какая-то особенная тишина, и я поймала себя на том, что снова начинаю неосознанно вспоминать в уме степени двойки, тройки и четвёрки.

Внезапно я поняла, в чём странность: собаки не лаяли.

Я подходила к дому, и, казалось, даже падающие снежинки застывали в воздухе. Ступенька за ступенькой — поднимаюсь на крыльцо. Хочется закрыть глаза и вспомнить — вспомнить хоть что-то, что позволило бы мне вернуться в беззаботное состояние маленькой девочки, которая верит в то, что вся жизнь ещё впереди, чудеса случаются, а ответственность за происходящее лежит на всесильных и мудрых взрослых, которые непременно знают правильные ответы на все вопросы. Но я ничего такого не помню. Наверное, я всё же была такой девочкой, давным-давно, но с тех пор всё слишком изменилось.

В какой момент?

Я не могу вспомнить «тот самый момент». Может быть, тогда, у могилы отца, когда я увидела мать обезумевший, такой слабой в её горе и отчаянии, и эта слабость напугала меня куда больше смерти, когда она тянула меня за руку в тёмный провал выкопанной для могилы ямы, уговаривая прыгнуть вслед за отцом. А может быть, шестью-семью годами позже, когда я сидела у её постели, безуспешно пытаясь разбудить, чтобы рассказать нечто совершенно непонятное и оттого пугающее: в то утро я впервые увидела кровавые мазки на своём белье и перепугалась до жути. Можно было обратиться к служанке, но ни с одной, кроме старой Армы, учившей меня счёту и в тот момент отсутствовавшей, у меня не сложилось более тёплых, чем принято, отношений. Так что…

Мать была пьяна. Я чувствовала этот тошнотворный кисловатый запах несвежего тела и разлагающихся алкогольных паров: начиная пить, она напрочь переставала следить за собой. Даже в таком состоянии, мать не была ни грубой, ни жестокой — её просто не было, только худощавое, обтянутое обмякшим кожаным мешком тело, бессмысленно смотрящее перед собой в периоды бодрствования, и в такие моменты я была согласна на всё — пусть бы орала, била, обвиняла меня во всех грехах. Только бы была, только бы не молчала. Я и себя переставала чувствовать существующей, и мне было жутко от этого вдвойне. Непередаваемо жутко.

— Рими… — тяжёлая рука беззвучно подошедшего сзади отчима ложиться на моё плечо. — Рими, мама спит, не мешай ей. Пойдём.

Я не сопротивляюсь, какой смысл, если мать не разбудить всё равно, пока не проспится вволю, а ладонь гойдела Лихаэра куда шире моей руки.

— Что случилось, девочка?

Я молчу. К страху примешивается стыд. Мне уже почти тринадцать лет, многое я попросту не знаю — некому было рассказать, но что-то уже всё-таки понимаю. О таких вещах не стоит говорить с мужчинами.

— Не обращай внимания, — отчим небрежно кивает на дверь материнской спальни. Спальни у них отдельные уже пару лет как мать начала прикладываться к бутылке. — Пусть себе отдыхает, мы с тобой и так найдём, чем заняться, верно? Хочешь в Гладен? Там будет ярмарка, куплю тебе чего-нибудь сладкого. Поедем в город?

Неопределенно киваю. Я не знаю, хочу или не хочу, но поехать куда-то и не дышать поселившейся здесь тоской — хорошая идея. Идея, не имеющая альтернатив.

— Хотя… ты уже большая девочка, Рими, — рука отчима гладит меня по плечам. — Совсем взрослая. Взрослым девочкам покупают совсем другие вещи: платья, украшения. Жаль, что у меня не так уж много денег… Знаешь ли, ничего не дается просто так, Рими. Если ты уже взрослая, надо отрабатывать свои подарки.

Я почти не понимаю, о чём он говорит. Мне не нужно никаких подарков. В горле пересохло, низ живота неприятно тянет, и больше всего я хочу вымыться и лечь, подтянуть колени к животу и заснуть, а когда проснусь — чтобы ничего этого не было. Я боюсь крови и не люблю болеть.

— Мы с тобой одни друг у друга, — продолжает гойдел Лизаэр каким-то странным приглушённым голосом. Теперь он сжимает мою руку, тянет, кладёт себе на грудь. — Нам надо радовать друг друга, верно? Я отвезу тебя в город. Куплю тебе… что-нибудь. А ты порадуй меня. Сделай мне приятно, перепёлочка… Не бойся…

До того момента, как он не начал уговаривать меня не бояться, я и не боялась, целиком погружённая в свои невесёлые мысли. Но теперь липкий страх горошинами катится по спине, а рука гойдела — горячая, мясистая, тоже липкая, крепко сжимает мою ладошку. Не вырваться. И не закричать.

— Леди? — удивленный голос немолодой темноволосой женщины в застиранном жёлтом платье заставляет меня очнуться от воспоминаний. Задумавшись, я уже поднялась по ступенькам и даже открыла незапертую дверь своего — некогда — дома, да так и застыла на пороге, погрузившись в прошлое. Окликнувшая меня гойда, стоявшая посреди довольно тесного холла с тряпкой в руках, очевидно, служанка, была мне незнакома и смотрела на меня более чем недоумённо, хотя подозрительности, недоброжелательности в её голосе и