Не убегай - Амина Асхадова

Мурад и Эльман уже стоят во дворе дома, Эльман завел машину и готов выезжать. Они оба курят и чувствуется, что у обоих крепко кипит внутри после вчерашнего погрома в доме. К слову, осколки мы убирали с Ясей около нескольких часов, а потом еще столько же я успокаивала ее на диване, на котором мы благополучно и уснули вдвоем в обнимку. Мурад сказал, что ночью они с Эльманом пытались перенести нас по своим комнатам, но мы послали их на хрен. Да-да, именно так…

Я всматриваюсь в окно.

Эльман сутулится, будто что-то давит ему между лопаток, резко жестикулирует и что-то говорит брату — резко, с нажимом. Мурад отвечает коротко, жестко. Я не слышу слов и о чем они говорят, но тон разговора читается без звука. После вчерашнего они оба на взводе, как два хищника, которые пытаются не сцепиться.

Я тихо приоткрываю окно, и голоса долетают до меня кусками:

— …я тебе сказал, — глухо говорит Мурад. — Свои брачные игры не надо устраивать при Адель. Она к такому пиздецу не привыкла, блядь.

— Пусть привыкает. Ей еще ко многому привыкнуть придется, братец.

— Она не должна это видеть, — жестко. — Не должна видеть, как ты срываешься.

— Да брось, — Эльман усмехается криво. — Пусть смотрит. Рано или поздно все равно увидит. У нас в семье по-другому не бывает, знаешь ли…

Мурад поворачивается, впечатывая брата в стену:

— Не сравнивай, — цедит он. — То, что у вас с Ясмин, — это ваш ад. Мне такой на хуй не нужен.

— Ладно, ладно…

Эльман хрипло смеется, когда Мурад его отпускает.

Я оборачиваюсь к Ясмин:

— Они сейчас опять подерутся…

— Пусть хоть поубивают друг друга, — она машет рукой. — Хотя рановато: ты еще не можешь претендовать на наследство Мурада.

— Яся… — я шикаю на нее.

— Отвечаю, после их смерти мы будем самыми богатыми вдовами страны, — хихикает Яся.

— Мама, а кто такие вдовы? — спрашивает Эльяс.

— Ой, это плохое слово, сынок. Смотри папе ничего не говори, ладно?

— Ла-адно…

Ясмин в это время укутывает сына в теплый комбинезон, от чего он становится еще милее. Все дети Ясмин кудрявые, и каждый раз эти трое вызывают у меня умиление, хотя я уж точно не любитель детей. Но Яськины особенные, для меня так точно…

Я снова впиваюсь взглядом в Мурада, вслушиваюсь в их разговор:

— И я не пойму чего ты так уперся в этого Камаля? Мертв он уже. Реально странно себя ведешь. К мертвым вроде не ревнуют.

— Да-а, не ревнуют… — чертыхается Эльман.

— Расслабься и все. Твоя она уже. Целиком и полностью. Камаля нет. Не придет он уже к твоей Ясмин. Лежит сейчас в сырой земле и даже если захочет, не придет, бедолага.

— …а если он живой? — Эльман затягивается.

— Кто? Камаль что ли?

— Ну да.

— С чего бы ему быть живым? Или я чего-то не знаю? Брось, с того света никто не возвращался, кроме нашего покойного деда Дамира, которого Булат держал в плену двадцать лет. А тебе реально надо успокоиться. Таблетки может какие попить? Объективно ты уже заебал с Камалем даже меня, дай ему там покоиться спокойно...

— Ты бы так смог? — интересуется Эльман.

— Ты о чем? Успокоиться?

— Я про Булата и Дамира. Смог держать кого-нибудь в плену?

— Я? Ну нахер…

— Если бы хотел отомстить, ты бы сделал это, — щурится Эльман. — Скажи, что сделал бы.

— Не скажу.

— Да скажи, блядь. Или святой нахуй? — выплевывает Эльман.

— Слушай, я не фанат Булата, эта грязь не по мне. Это каким надо быть чокнутым, чтобы двадцать лет кого-то на цепях держать?

— О, заебись, — вдруг ухмыляется Эльман, нервно стряхивая пепел с сигареты. — Значит, ты у нас теперь другой? Чистенький. Спокойный. Правильный. Прокурор, мать его…

— Закрой рот.

— А что? — Эльман смотрит прямо, без мигания. — Забыл, как раньше жил? Как сестре пощечины раздавал? Как потом сам от отца ремнем получал? А сейчас, видите ли, грязь не по его рожу…

Мурад молчит. Челюсть у него каменеет.

Да и у меня, по правде говоря, тоже…

Я этого не знала.

Я многое об этой семье не знала…

— Или Джулию тоже забыл? — продолжает Эльман тише и оглядывается, но я успеваю спрятаться за плотную штору и только потом снова осторожно выглянуть. — По ночам она к тебе не приходит?

— Отвали! Че доебался?

— Не снится? — давит. — Ну скажи, что тебе хоть немного жаль эту невинную душу… Скажи, блядь! Это же ты, сука, убил ее… — шепчет Эльман, приблизив лицо вплотную к лицу Мурада.

Мурад сжимает кулаки так, что костяшки белеют.

Я забываю, как дышать, и впиваюсь пальцами в подоконник.

— Мне похуй, — бросает он. Слишком резко, чтобы это было правдой.

Эльман кивает, будто именно этого и ждал.

— Вот это и бесит, — говорит он уже спокойно. — Ты напялил на себя белое пальто и стоишь передо мной, вчехляя всякую ерунду, мол: «Веди себя как хуев интеллегент». Хотя ты нихуя не белый и не пушистый. Ты хуже, Мурад. А смотришь на меня сверху и учишь, как жить, Булата здесь с грязью мешаешь…

Он подходит ближе, тычет пальцем в грудь брата.

— Ты забыл? У тебя всегда была репутация самого безбашенного Шаха. И когда ты успел приодеться в белое пальто, мать твою? Когда Адель встретил? Не жмет тебе пальтишко, а? Или тебе просто удобно делать вид, что ты теперь не такой, как мы?

Мурад резко швыряет сигарету в землю и давит ее ботинком. Долго. С усилием.

— Не жмет, — говорит он глухо. — Пальто как раз по размеру.

— Нравится? — ухмыляется Эльман. — Тепло, уютно, вылезать не хочется?

— Идеально сидит, — огрызается Мурад. — Хочешь — примеришь. Хотя тебе не пойдет.

Эльман затягивается и хлопает брата по плечу:

— Вот поэтому я тебя не узнаю, брат. Все так ровно у тебя. Прямо завидно. Стоишь тут весь такой правильный и рассказываешь, как «не надо при Адель», как будто у тебя руки чистые…

— Ты заебал с этим пальто, Эльман.

— Потому что оно фальшивое, — тихо отвечает его брат. — Ты думаешь, я не вижу? Думаешь, я не знаю, что у тебя внутри то же самое дерьмо? Просто ты его глубже закопал.

— Раскопаешь — твое…

— Я просто подожду, — отвечает Эльман. — Пальто ты все равно снимешь. Все снимают. Даже я снял, когда Камаля в ад отправил.

— И как там, в аду?

— Камалю виднее, — ухмыляется Эльман. — Хотя, будь моя воля, я бы подержал его лет двадцать, ублюдка…

— Повезло ему, значит, что