Лотос и роза - Марья Зеленая

— Не убили. — Лян сел напротив, поставил миску. — Был в Шанхае. Выполнял поручение.

Ван Тао опустился обратно на скамью.

— Что делаешь здесь? Почему вернулся?

— Миссия закончилась. А здесь что новенького? Как живется?

Приятель нервно оглянулся по сторонам.

— Расскажу. Только не здесь. — Наклонился, делая вид, что поправляет обувь, быстро шепнул: — Вечером у старого колодца. Помнишь, где это?

Лян кивнул.

— Приходи после вечерней молитвы. — Ван Тао встал из-за стола. — Там и поговорим.

Он пошел к выходу. Растворился в толпе солдат, текущей к дверям.

Лян остался один. Сидел, смотрел в пустую миску.

Вечером узнаю, во что превратился рай на земле.

* * *

Лян шел вдоль стены, держась в тенях. На башнях перекликались часовые, их голоса приглушались туманом, поднявшемся с реки.

Старый колодец нашелся там, где и помнил — в закутке, заросшем боярышником и бурьяном. Каменное кольцо наполовину осыпалось, деревянный навес покосился.

Ван Тао уже сидел на краю колодца. Услышав шаги, повернул голову и молча кивнул.

Лян подошел, сел рядом. Камень под ладонью был шершавым, влажным от вечерней росы. Из глубины колодца поднималась сырость, запах затхлой воды, чего-то, гниющего на дне.

— Три года... — заговорил Ван Тао. — Три года, как ты уехал в Шанхай. Помнишь, каким здесь все было?

Лян кивнул.

— Мы тогда верили. — Приятель смотрел в темноту перед собой. — Небесное Царство. Никаких господ, никаких рабов. Хун Сюцюань говорил — построим рай на земле, где все равны перед Небесным Отцом.

Горькая усмешка — угол рта поднялся, потянув за собой шрам.

— Оседлав тигра, он теперь не может слезть на землю. В манифестах только о небе пишет — про людей совсем забыл.

Лян слушал, не перебивая.

— После того, как ушел Ши Дакай... все покатилось в бездну.

Ши Дакай, Крылатый князь — один из лучших военачальников тайпинов, выигрывавший битвы против превосходящих сил. Умный, справедливый, любимый солдатами. Ушел, когда начались раздоры между князьями. Хун казнил Восточного князя, потом Северного. Ши понял — он следующий.

Ван Тао наклонился ближе, понизил голос почти до шепота:

— Хун заперся во дворце. Не выходит. По слухам, гарем завел — восемь десятков жен.

— Восемь десятков? — не сдержал удивления Лян.

— Может, сто. Кто их считал? — пожал плечами Ван Тао. — Братья его, родичи — тоже себе наложниц берут, сколько хотят. Чиновники, князья — у каждого по несколько жен.

Он с отвращением сплюнул на землю:

— А нам что? Нам запрещают даже с женами видеться! Закон Небесного Царства. Мужчины и женщины раздельно. Им можно — нам нельзя! Где тут равенство? Где братство?

Лян молча слушал.

— Я свою с осени не видел, — голос Ван Тао дрогнул, стал тише. — Она болела, просила лекарство передать через ворота. Мне даже это не разрешили. Говорят — закон есть закон, никаких исключений.

Помолчал. Когда заговорил снова, голос был мертвым, глухим:

— Не знаю, жива ли она. Может, и померла уже. А я и не знаю.

Лян опустил взгляд на свои руки. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки.

— Недавно солдата избили палками, — продолжил Ван Тао. — Сто ударов. За что, спросишь? Передал записку жене через ограду.

Покачал головой.

— Спина превратилась в месиво. Не дожил до третьего рассвета.

Лян стиснул челюсти. Что-то холодное шевельнулось в груди.

Ван Тао повернулся, посмотрел в сторону города — там, где возвышался дворец с золотой крышей:

— А Хун? — Голос стал жестче. — Живет там, как император небесный. Шелка, пиры каждый день.

Сплюнул снова:

— Родичи его — то же самое. Брат его, Хун Жэньган — разъезжает в золоченом паланкине. Восемь носильщиков его несут. Двоюродные братья — откормленные, пузатые, щеки лоснятся от жира.

Повернулся к Ляну, посмотрел прямо в глаза:

— А нам что достается? Объедки. Ты сегодня кашу видел? Вода мутная с несколькими зёрнами риса. Это еще хорошая порция. Бывает хуже — одна жижа, даже зерен нет.

Лян вспомнил содержимое миски — жалкие крупинки на дне.

Он смотрел на старого товарища в наползающей темноте. Плечи ссутулились, спина согнулась — не от возраста, от непосильной тяжести, что гнет к земле.

— Доносчиков — как крыс в амбаре, — продолжал Ван Тао. — Не знаешь, кому верить. Сегодня брат по оружию — завтра донесет на тебя, и голова с плеч.

Посмотрел на темную громаду стены:

— Понимаешь теперь? Понимаешь, куда ты попал?

— Понимаю.

— Это не то Небесное Царство, что было, когда ты уходил. Это тюрьма. Даже для тех, кто строил ее своими руками.

Ветер прошелся по кустарнику, зашуршал листвой. Ван Тао поднялся.

— Мне пора. Скоро обход начнется.

Протянул руку. Лян взялся за нее, встал. Ван Тао положил ладони на его плечи — крепко, по-братски.

— Будь осторожен, брат Лян. Я не хочу тебя хоронить. Уже слишком многих похоронил.

Развернулся, пошел в темноту. Шаги растворились в ночи.

Лян стоял у колодца и смотрел в бездонную черноту.

Город-клетка. Тюрьма, где стены не защищают, а запирают.

Я привел ее сюда.

Но выбора не было тогда. Нет и сейчас.

Назад, в Шанхай — к Ричарду Кэрроу, к неминуемой смерти Виктории. Остаться — неизвестность, законы, что запрещают даже увидеться, опасность на каждом шагу.

Нужно найти способ.

Выжить. Защитить ее. Вытащить из этой клетки.

Лян повернулся, пошел обратно к баракам. Над головой мерцали звезды — холодные, далекие, безразличные к человеческим бедам.

Завтра начнется третий день в Нанкине.

И он все еще не знал, как ее защитить.

* * *

Сумерки сгущались быстро, как тушь растекается по воде.

Лян сидел на крыше барака, прислонившись к коньку. Отсюда открывался вид на Небесную столицу. Море серой черепицы — дома, лавки, склады, плотно прижатые друг к другу, словно людская толпа.

И где-то там, едва различимый в лиловой дымке — женский квартал.

Лян приходил сюда каждый вечер — подтягивался за край, забирался на крышу. Смотрел в ту сторону, будто мог увидеть сквозь стены, узнать — жива ли Виктория, в безопасности ли, не причиняют ли боль.

На третий день решился.

Пришел к воротам женского квартала в час Обезьяны, когда солнце уже клонилось к закату. Близко не подходил, стоял в тени переулка, наблюдал.