Лотос и роза - Марья Зеленая

Лян ждал.

Солнце ползло вниз. Тень от стены удлинялась, ложилась на землю черной полосой. Стражницы переминались с ноги на ногу, изредка перекидывались обрывками фраз. Младшая зевнула, прикрывая рот ладонью.

Потом старшая что-то сказала. Лян напряг слух, но не расслышал — слишком далеко. Младшая кивнула. Старшая оперла копье о стену, и скрылась за воротами — видимо, по нужде.

Лян выждал несколько ударов сердца. Оглянулся — вокруг никого. Шагнул из тени, быстро подошел к воротам.

Стражница вскинула копье:

— Стой! Чего тебе надо?

— Сестра, мне нужно узнать про одну женщину. Иноземку. С ней все в порядке?

— А тебе-то что? Почему спрашиваешь?

Лян разжал ладонь, демонстрируя горстку медяков. Протянул — так, чтобы было не видно со стороны.

Женщина посмотрела на монеты. Бросила вороватый взгляд через плечо — напарница еще не вернулась. Шустро сгребла деньги, спрятала в рукав.

— Та, с желтыми волосами? — буркнула она. — Жива. Работает, как все. Никто не бьет, особо не обижают. Надзирательница велела обращаться как со всеми.

— Не болеет? Не жалуется на что?

— Не видела, чтоб болела. — Стражница шагнула назад, подняла выше копье. — Все. Уходи.

Лян отступил, скользнул в тень переулка. Прислонился к стене. Сердце колотилось — громко, неровно. Медленно выдохнул, опуская ци обратно в даньтянь.

Через несколько мгновений старшая стражница вышла из ворот, встала на место. Обе снова замерли у входа — неподвижные, как каменные львы перед храмом.

Лян постоял еще — досчитал до ста. Потом отошел от стены и двинулся прочь.

Жива.

Работает. Не бьют. Пока.

Облегчение разлилось теплом в груди — но ненадолго. Тревога вернулась сразу, холодная, липкая, как туман над рекой.

«Пока». Она сказала «пока».

Слово ненадежное. Как гнилая доска над пропастью — держит, пока не сломается под ногой.

В тот же день, вернувшись в барак, Лян раздобыл бумагу, кисть, тушь. Писал долго, тщательно — каждый иероглиф выводил аккуратно, чтобы не было помарок.

Прошение во дворец.

Предлагал свои услуги переводчика — если понадобится допросить иноземку, узнать больше о британских планах в Шанхае, о передвижениях войск. Написал о своей преданности Небесному Царству, о готовности служить до последнего вдоха.

Сложил бумагу, запечатал. На следующее утро отнес писарю при штабе, передал для отправки во дворец.

Ответа пока не было.

Шесть дней в Нанкине.

Шесть дней он воочию видел, как гниет Небесное Царство.

Порции таяли день ото дня. Вчера в миске была жидкая каша с горстью риса, сегодня — одна мутная вода.

Каждый день — наказания палками. За опоздание на построение — десять ударов. За недостаточно усердную молитву — пятнадцать. За кражу риса — пятьдесят. Вор не встал после избиения, остался лежать на помосте. К вечеру унесли — живой или мертвый, Лян не знал.

На третий или четвертый день — казнили дезертира. Всех согнали на площадь, когда солнце едва поднялось над крышами.

Вывели преступника — молодой, почти мальчишка, весь в синяках. Зачитали приговор, и на шею обрушился меч палача. Голова покатилась по помосту — оставляя за собой кровавый след. Тело рухнуло вперед, из шеи хлынул фонтан. Лужа крови растеклась между досок.

Его оставили лежать до вечера в назидание остальным. Кровь запеклась черной коркой, вокруг с жужжанием роились стаи мух.

Все проходили мимо — в столовую, на тренировку, в бараки. Отворачивались. Старались не смотреть. Но запах преследовал — металлический, тошнотворный, въедался в кожу, в одежду, в память.

Вот во что превратилось Небесное Царство.

Внизу послышались тяжелые шаги. Патруль.

Лян замер, прижался к коньку крыши, слился с темнотой. Трое солдат с алебардами прошли вдоль барака. Свет от факелов в руках плясал на стенах, отбрасывая уродливые тени. Остановились, оглядели двор. Двинулись дальше.

Лян выдохнул, расслабил плечи.

И тут снизу донесся голосок:

— Юньфэй!

Сердце ударило резко — будто под ребра вогнали кулак. Лян бесшумно подполз к краю крыши, выглянул вниз.

Там, прижавшись к стене барака, стояла девичья фигурка. Серое платье, волосы спрятаны под платок. Лицо поднято вверх.

Сян.

— Что ты здесь… — начал Лян шепотом, но она перебила:

— Спускайся! Быстрее!

Лян оглянулся — двор пуст, факелы патруля исчезли.

Развернулся, спустил ноги с края крыши, разжал пальцы. Мягко спрыгнул на землю, согнув колени, чтобы погасить удар.

Выпрямился. Сян стояла в шаге от него. Глаза блестели в полумраке, полные отчаянного безрассудства.

— Пошли, — схватила его за рукав, потянула. — Сюда, быстрее!

Отступила в проход между бараком и стеной — закуток, заросший бурьяном. Лян последовал за ней.

Сюда не дотягивался свет фонарей — только слабое сияние сумеречного неба. Пахло гнилой соломой и мочой — здесь, видимо, справляли нужду, когда не хотели идти к отхожему месту.

Сян отпустила его рукав, прижалась спиной к стене барака. Тяжело дышала, глядя на него снизу-вверх.

Лян шагнул ближе, схватил ее за плечи — не грубо, но крепко, встряхнул, чтобы до нее дошло:

— Что ты здесь делаешь?! Если поймают…

Она смотрела, не отводя глаз. Отчаянно. Упрямо.

— Хотела тебя увидеть.

— Если поймают — накажут палками! Недавно солдата до смерти забили! За одну записку жене! Сто ударов бамбуковой палкой! Спина превратилась в кровавое месиво! Он не дожил до третьего рассвета!

Сян вздернула подбородок.

— Мне все равно.

— Мне не все равно! — Лян снова встряхнул ее. — Как ты вообще сбежала?!

— Дыра в заборе. Доски сгнили, гвозди проржавели. Я и пролезла.

Лян мысленно выругался — всеми ругательствами, что слышал в портовых кабаках Шанхая, в солдатских бараках Нанкина, в притонах Кантона.

— Ты должна вернуться. Сейчас же.

— Почему? — Голос дрогнул, сорвался. — Почему ты не хочешь меня видеть?

Лян медленно выдохнул, успокаивая колотящееся сердце.

— Дело не в этом, — сказал он. — Но здесь правила. Законы. Мужчинам запрещено видеться с женщинами. За нарушение — смерть.

— Правила! — Сян почти выкрикнула, спохватилась, понизила голос: — Ты же нарушил их радитой варварки !

Последние два слова — как плевок, с такой ненавистью, что Лян невольно отступил на шаг.

Слезы заблестели на щеках Сян.

— Я видела, как ты смотрел на нее у ворот. Как шептал ей что-то. Как не хотел отпускать.

Она подняла на него глаза — огромные, блестящие от слез.

— Я постоянно думаю о тебе. С той