Змея. Часть 1 - Лана Ланитова

– Ну, хорошо, бог с тобой, – Серафима утерла слёзы. – А ничего особенного-то я и не видала, – начала она скороговоркой. – Спальню видала. Красивую, всю в шелках. Мебель дорогая. Кровать стояла.

– Ну…

– Ну, что ещё… Его видала, мужа твоего. Голый он там был…

– Ну…

– И её рядом. Тоже голую.

– Вот даже как? И чем же они занимались, – лицо Татьяны Николаевны сделалось багровым. – Говори же всё…

– Да, ничем таким. Он её на руки подхватил прямо нагишом и стал целовать, а потом по комнате кружить, как ребёнка, прости Господи…

– И всё? – спросила Гладышева тихим и бесцветным голосом.

– А потом он положил её на кровать и сам…

– Что сам?

– А всё, дальше я уж не видала. Да и грех мне бы вышел, если бы я стала дальше на всю эту срамоту глядеть. Я уж, сколько лет без мужчины живу. Даже батюшка на исповеди сказал, что я теперь на особом положении перед богом, коли больше двадцати лет без греха прожила. Так зачем мне всю срамоту эту лицезреть? Не кори, не стала я, Танюша. Да, и потом приказчик его мог меня хватиться – скандал бы вышел. Да и чего гадать, если и так всё ясно.

– Ясно, – кивнула Гладышева. – Спит он с ней. Да, ещё как затейно… А мне-то письмецо черкнул, словно дурочке. Наверное, вместе с ней сочинял. А потом, говоришь, на руках носил её, как ребенка?

Татьяна Николаевна уронила голову на руки и громко зарыдала.

– Танечка, не плачь так громко, не убивайся. Прислуга услышит.

– Да, что мне прислуга! Что мне все вы… Пойди и ты прочь! С глаз моих долой! Врёшь всё, гадина! Какие же вы все подлые!

* * *

Она не спала до самого утра. Злость и жажда мщения приходили на смену горькому отчаянию.

«Завтра же подам на развод. Расскажу обо всём отцу. Пусть он лишит его всех денег. Пусть по миру пустит, а ещё лучше пусть устроит всё так, чтобы заперли его в казематы. За что? А пущай придумает, за что. Обвинит в каких-нибудь махинациях и посадит. В каких махинациях? Пусть придумает, в каких».

Лохматая, с заплаканным лицом, вмиг постаревшая от горя, она вышагивала по спальне и придумывала все возможные способы мщения неверному и подлому мужу.

«Я и родителям его завтра же телеграмму пошлю или письмо напишу, обо всех его художествах расскажу. Я его ославлю на весь свет. И в университете о нём расскажу, чтобы никакой защиты ему не было. Какой из него профессор? С таким моральным обликом? Я всем знакомым о нём расскажу, чтобы никто ему даже руки не подал. А Казимир? Да, где ж её муж? Помер что ли? Ах, какой же Мишка мерзавец! Голую её кружить! Пёс! Голытьба! Ненавижу…»

Она падала на кровать и заливалась злыми и горючими слезами. Вдоволь наплакавшись, она налила себе валерьяновых капель и прилегла. Тяжёлый сон смежил усталые веки.

Проснулась она поздно, когда за плотными портьерами уже вовсю занимался жаркий июньский полдень. Нестерпимо болела голова. Она подошла к зеркалу. В седом овале на неё смотрела немолодая и измученная страданиями женщина.

– Зачем я связалась с ним? – с горечью подумала она. – Я только старюсь и дурнею в этом браке. Вон, даже седина стала проступать. Боже, как же надоело всё. Жизнь прошла в страхе и ожиданиях. Да, всё мимо. Зачем? Поди знай…

Она вновь легла в кровать и, укрывшись одеялом, кликнула свою верную Серафиму.

– Принеси мне кофе и пирожных, – велела она, как ни в чём не бывало.

После завтрака, за которым Татьяна почти не разговаривала со своей «горевестницей», она, откинувшись на подложенные подушки, бесцветным голосом произнесла:

– Ну, говори теперь, что мне делать?

– Ох, матушка, не казни меня. Не могу я тебе давать какие-либо советы. В таких делах – советчиков быть не может.

– М-да? Как думаешь, если я завтра с утра поеду в Гатчину и нагряну туда, как гром среди ясного неба, он испугается меня?

– Не знаю, Таня, – Серафима пожала плечами. – У тебя есть ключ от дверей его усадьбы?

– Нет, конечно. Откуда?

– Вот, то-то и оно. Ты начнёшь в ворота стучать или двери, так он за это время её спрячет, или спровадит с заднего двора. У них там два ведь входа.

– Два… – эхом отвечала Татьяна с задумчивым лицом.

– Не получится у тебя, застать их врасплох.

– А если я пару полицейских с собой возьму? И попрошу их перекрыть все выходы?

– Ну, ежели полицейских, тогда да… – испуганно закивала Серафима.

– А? Каково ему будет, когда услышит с утра стук, да гром, словно беглый каторжник? А?! – она громко и зло расхохоталась, удачно придуманной сцене. – А я выбью двери их спальни и наведу пистолет ему прямо дулом в лоб. А лучше я их застрелю – сначала её, а потом его.

– Что ты такое говоришь? А полицейские эти тогда не его, а тебя аккурат и арестуют. И пойдёшь ты на каторгу из-за своего изменщика.

– А что? И на каторгу! – зло хохотала она.

Смеялась она долго, уронив лицо в подушку, а после её дикий и некрасивый смех вновь перешёл в сильный и безудержный плач. Это была истерика, от которой Серафима вновь отпаивала подругу бромистыми каплями. В тяжких страданиях прошёл ещё один длинный день.

– Нет смысла мне туда ехать, – сказала она Серафиме наутро следующего дня.

– Слава богу, что одумалась ты…

– Я не одумалась. Я просто слишком хорошо обо всём продумала. Я помню, как он реагировал на все мои слежки. Он ненавидел меня за них. А ты только представь, что с ним станет, если я поймаю его с поличным… Нет, это не выход, – с грустью отозвалась она. – Это первый шаг к тому, что он сразу же подаст на развод. Сам.

– Это кто ж ему разрешит, с тобою развестись?

– Сейчас, говорят, разводят.

– Церковь?

– Да… Не сразу, но разведут. Но, воспользовавшись всей бумажной волокитой, он всё равно съедет от меня.

– Да, и пока всё это идёт, то денежки со счетов может снять.

– Это так. Но не это для меня важно.

– А что же?

– А то, что у меня не останется ровно никаких надежд. Понимаешь, он так меня любил всеми прошлыми ночами, что я ни за что не поверю, что я ему совсем безразлична.

– Ну…

– Здесь дело в другом.

– В чём же?

– Просто эта змея околдовала его.