Змея. Часть 1 - Лана Ланитова

– Да, приворожила. И он сейчас не в себе. Его надо спасать.

– Да, как же?

– Я пока не знаю. Ты говорила, что бабка у тебя какая-то есть, шептунья?

– Есть…

– Так отведи меня к ней. Хотя… А сам-то её братец, Петровский, он же тоже обещал мне приворот и магию сделать.

– Ну, против сестры своей он не станет ворожить.

– А может, наоборот, станет. Не желает же он ей зла. Да, и Казимиру своему помочь.

– А что? Может, и верная мысль. Сходи-ка, для начала, к чернецу Петровскому и расскажи ему всё начистоту. Он же гарантии давал. Говорил, что работу свою сделал как надо. А сам, видишь, сестру свою, разлучницу, приволок в ваш дом. Разве это гоже?

– Может, ты и права. Поеду, разыщу его. Расскажу всё как есть. Он мужчина умный. Он подскажет, как мне быть. Да и денег ему уж столько плачено, что… я в счастье полном должна жить, а не в горе мыкаться. Скажи кучеру, чтобы приготовил экипаж. Вечером я поеду на Лиговку.

* * *

Санкт-Петербург, Гатчина 1907 г.

Он вновь любовался тем, как красиво она ела. Ему казалось, что каждое её движение было исполнено необыкновенной грации. Тонкие пальцы отщипывали кусочки сдобы и отправляли её в рот. А потом она глотала горячий кофе со сливками и жмурилась от удовольствия.

– Мне очень нравится смотреть, как ты ешь, – признавался он. – Я даже не знаю, когда ты красивее – в страсти или когда ешь.

– Ну, вот ещё! – фыркала она и краснела.

– Нет, это совершенно точно – очень часто о женщине многое можно сказать по тому, как она ест. Ну, то есть, по её аппетиту можно иногда определить и то, какой она будет в постели.

– Не соглашусь, – она мотала головой, откусывая кусок ветчины и при этом выискивая глазами сладости.

– Нет, ну правда, ты делаешь это настолько сладострастно, что от умиления у меня даже встает мой старый и верный друг.

– Миша, ты просто ненормальный.

– Я-то? Наверняка… И всё же, хватит есть…

Он подошел вплотную и, приподняв подол ажурного пеньюара, протянул руки и прижал к себе её обнаженные и гладкие, словно шёлк, бедра. Цепочка поцелуев легла на сомкнутое устье ног, пушистый лобок, плоский, чуть розовеющий живот и тонкую полоску, ведущую к груди.

– Мишка, дай я допью кофе и съем эту пироженку, – канючила она.

– Ешь, ешь, маленькая лакомка… Ешь и я снова буду тебя любить.

– Миша, ну сколько можно? Я скоро от тебя сбегу.

– Никуда ты не сбежишь. Ты теперь моя. Моя навеки.

Ему казалось, что все эти словесные реверансы она исполняла лишь ради приличия, ибо её глаза говорили об ином. Как только он касался её, или целовал, она тут же в истоме прикрывала глаза. Они становились какими-то пьяными, почти безумными. Дыхание её делалось прерывистым, переходящим в легкий стон. А если он притрагивался к тёмному треугольнику ее пухлого лобка, то его рука всякий раз становилась мокрой…

Через четверть часа он тянул её из столовой в свой кабинет. На тот самый, кожаный диван, где он взял ее в самый первый раз.

– Становись на колени, – командовал он. – Ближе, прогнись… разведи шире ноги… Стой же, не шевелись.

Он приподнимал кружевной подол пеньюара, который облегал её полные бёдра и задирал его ближе к лопаткам.

– Стой ровно, я сказал. Ты должна слушаться меня.

Она замирала и закусывала от страсти нижнюю губу. Но сладострастный стон прорывался сквозь её сомкнутые зубы. Стон, переходящий в шепот, почти шипение. И снова крик:

– Миша, господи, какой же ты! Не щади меня… Я умоляю, сильнее! Сильнее же! Ну! Да! Так!

* * *

Через час они оба лежали в спальне. Она дремала, а он курил сигары, пуская в потолок кольца дыма и вновь думал о том, насколько Барбара сильна своею страстью. «Она ещё так молода, а что я стану с ней делать, когда ей исполнится тридцать? У меня ещё не было столь горячих женщин…» – рассуждал он и малодушно опасался, оказаться хоть раз не на высоте. Он даже чуть было не осмелился поделиться с нею своими сомнениями, но она первая прервала ход его мыслей:

– Миша, я у тебя уже пять дней, – вдруг сказала она, повернувшись на бок.

– И что?

– Я поведала Борисовым, что отлучаюсь на неделю.

– Ну, ещё же не прошла неделя. И потом ты можешь сказать, что пришлось ещё задержаться. Таким образом, у нас с тобой ещё куча времени.

– Миша, – она села. – Я не столько озабочена тем, что могут подумать Борисовы, как тем, что в любой день может вернуться Казимир.

– А, это твое чудовище, которое глотает какую-то там эктоплазму?

– Миша, мы не станем об этом говорить.

– Станем. Ты больше никогда к нему не вернёшься.

– Это невозможно.

– Нет, невозможно нам теперь жить врозь.

– Миша, ну ты же тоже женат!

– Варенька, я всё уже продумал. И завтра я поведаю тебе весь мой план.

– Завтра? Говори же сейчас.

– Терпение, я всё скажу. Ты больше никогда не будешь с ним. Поняла?

– Поняла, – кивнула она. – Только ты… Ты недооцениваешь его. Он просто так не отдаст тебе меня. Хочешь, я расскажу тебе о своём браке? Я расскажу о том, как я оказалась с этим человеком. Но, помимо истории о браке, я должна тебе поведать ещё одну, весьма необычную историю. Обо мне… Хочешь?

– Хочу.

Глава 8

– Мой отец рано овдовел. Мать умерла, когда мне было всего семь, а брату четырнадцать. У нас разница с Григорием в семь лет. Мой отец был очень сложным, и одновременно талантливым человеком. В своё время он занимался литературой и даже издал несколько книг и монографий со статьями. Помимо литературы его интересовали оккультные науки, философия и метафизика. Ещё при жизни мамы он был сильно увлечён спиритизмом. Иногда он брал на спиритические сеансы и моего брата. В друзьях у отца были такие видные спириты, как Александр Николаевич Аксаков, Александр Михайлович Бутлеров, Николай Петрович Вагнер и некоторые другие. Они собирались ровно так же, как видел это ты. За эту весну, я полагаю, ты уже много раз, имел удовольствие лицезреть наши спектакли.

– Спектакли? Я так и знал…

– Не цепляйся за слова, – она встала с кровати и, запахнув полы пеньюара, прошлась по спальне и села в свободное кресло.

– Господи, как же ты сейчас красива, – прошептал он.

– Миша, ты, верно, думаешь, что всё, что мы делали, является лишь лицедейством?

– Предполагал…

– Ты был прав и не