Цена перемен - Юлия Арниева

— А миссис Хавершем? И мастер Эдмунд?

— Без перемен, миледи. Доктор Моррис делает все возможное, и, смею судить, миссис Хавершем стало легче. Мастер Эдмунд здоров, весел и за ужином просил вторую порцию пудинга.

— Это лучшая новость за три дня. Распорядитесь приготовить мне ванну, Фентон, и подать легкий ужин в мои покои. Я лишь на минуту зайду к его сиятельству.

— Прошу простить, миледи. Ванна будет готова… однако я обязан доложить. Купальная комната в вашем крыле — та, что строил мистер Радд, — завершена три дня назад. Вода поступает исправно, мистер Радд все испытал лично. И… — короткая пауза, — его сиятельство также пожелал ее опробовать. Дважды, миледи. И нашел устройство столь удобным, что уже поручил мистеру Радду сделать точно такое же в собственном крыле.

— Стало быть, граф решил первым проверить устройство мистера Радда, — с улыбкой произнесла я, передавая лакею накидку. — Что ж, если его сиятельство остался доволен, мне не о чем беспокоиться. Подайте ужин наверх, Фентон, а с купальней я разберусь позднее.

Как ни тянуло меня немедленно взглянуть на новшество, в первую очередь следовало показаться графу. Однако у кабинета я на мгновение замерла, услышав из-за дверей выкрики. Азартные, во весь голос, совершенно немыслимые в пикете, где вся страсть обычно ограничивается сжатыми губами и тихим шорохом сбрасываемых карт. А тут гремело:

— Два шиллинга за валета! Два, и ни пенни больше!

— Три, ваше сиятельство. Валет козырной, а козырей вышло всего четыре.

— Грабеж! Чистейший грабеж среди бела дня… Три так три, разбойница, но туз останется за мной!

Я отворила дверь. Они сидели за ломберным столом у камина: граф — в домашнем сюртуке, с растрепанным над ушами седым пухом, раскрасневшийся, точно мальчишка после снежной баталии; Шарлотта с безупречно прямой спиной, сдержанная, с аккуратными столбиками мелкой монеты по правую руку. Столбики эти, как я отметила с первого взгляда, были у нее заметно выше графских.

— Миледи! — Шарлотта быстро поднялась и присела, без придворной глубины: ровно настолько, насколько требовало уважение, и ни дюймом ниже.

— А, фельдмаршал! — Граф отсалютовал мне картами, и не думая подниматься. — Вернулись. Наконец-то. Ваш дом без вас был непозволительно тих… до сегодняшнего вечера. — Он взглянул на Шарлотту. — Мисс Фрейзер обучила меня игре под названием «спекуляция». Название вульгарное, биржевое, я противился, как мог, — примерно четверть часа. Теперь я торгую козырями, как перекупщик на ярмарке, и, признаться, начинаю понимать, отчего Сити не спит по ночам. К слову, ваш секретарь — весьма толковая девица. Впрочем, я и не сомневался: это же ваш секретарь.

Комплимент был выстроен по всем правилам графской архитектуры: половина — Шарлотте, половина — себе, и все вместе — мне. Я приняла его с легкой полуулыбкой.

— Не стану прерывать сражение…

— Сражение окончено, миледи. — Шарлотта уже собрала карты в колоду. — Его сиятельство разорил меня на два шиллинга и девять пенсов, и я признаю себя побежденной.

Это была неправда — ее столбики говорили об обратном, — но из благородной ложной учтивости, за которую умный проигравший бывает благодарен куда больше, чем за честный выигрыш. Граф с видимым удовольствием принял эту жертву. И Шарлотта, пожелав нам доброй ночи, направилась к выходу; у дверей я ей тихо сказала, что зайду завтра — узнать, как она устроилась.

Вскоре мы остались вдвоем. Граф жестом указал мне на освободившееся кресло, налил себе овсяного отвара — сам, без напоминаний, что означало высшую степень душевного равновесия, — и потребовал:

— Рассказывайте. Все по порядку. Как Лондон?

И я кратко рассказала о поездке в Лондон, разумеется в той ее части, какая годилась для позднего часа. Про театр: миссис Сиддонс, от игры которой плакал партер; ложа графини Уэстморленд, где было слишком шумно; герцог Кларенс, за громким голосом которого едва ли удавалось расслышать пьесу. Граф слушал, щурился и в нужных местах хмыкал — он умел читать мои умолчания так же бегло, как Финч читал договоры и закладные. Про новых питомцев я тоже не забыла упомянуть, красочно описав сцену у леди Уилкс, — зная, что Артур оценит историю по достоинству.

— Позвольте… — Граф даже отставил чашку. — Вы хотите сказать, что весь Мэйфэр теперь желает заполучить себе «голубых кошек русских царей» и выстраивается в очереди?

— Очереди пока нет, Артур. Но у леди Уилкс уже осведомлялись, не ожидается ли… потомства.

— И что леди Уилкс?

— Леди Уилкс отвечала, что с подобными расспросами прилично обращаться разве что парвеню.

Граф громко расхохотался, откинувшись в кресле.

— Великолепная женщина! Продать свету трактирного кота по цене породистого жеребца — для этого нужен талант, а чтобы после этого еще и упрекать покупателей в невоспитанности — нужен настоящий гений. Зовите ее в Норфолк. Я абсолютно серьезен. Женщина, которая с таким изяществом потешается над снобами, заслуживает моего лучшего кларета. Я желаю лично послушать, как она расписывает Архангельск. — Он отсмеялся, вытер глаза и поглядел на меня уже иначе — взглядом поверх несуществующих очков, каким смотрел, когда переставал шутить. — А теперь ступайте, графиня. У вас лицо человека, который трое суток спал в почтовых гостиницах и о чем-то думал всю дорогу. Первое лечится периной, второе подождет до завтрака. Ступайте, ступайте.

По дороге к себе я решила заглянуть к миссис Хавершем.

В спальне Берит горела одна свеча. Сама она полулежала в подушках с раскрытой «Белиндой» мисс Эджворт на коленях и не спала. При виде меня ее бледное лицо заметно оживилось.

— Миледи… Вы вернулись.

— Вернулась и зашла лишь на минуту — убедиться, что мне не солгали, будто вы ведете себя со всем возможным благоразумием.

— Благоразумнее некуда, — слабая улыбка тронула ее губы. — К лестнице не подхожу, микстуру принимаю исправно, а мисс Фрейзер уже второй вечер подряд составляет мне компанию и читает вслух.

Мы поговорили немного о тех безделушках, которые для человека, запертого в четырех стенах, куда важнее новостей из Парламента: о том, что сегодняшний крепкий бульон был хорош, что синица облюбовала подоконник и что Эдмунд выучился считать до двадцати. Голос у Берит был ровным, дыхание куда спокойнее, чем две недели назад; Моррис отменно знал свое дело.

Из смежной